Александр Зорич 
Без пощады

Завтра война – 2

Александр Зорич
Без позады

Глава 1
«…И молитва вместо гутен морген»

Февраль, 2622 г. 
Лагерь нравственного просвещения им. Бэджада Саванэ 
Планета Глагол, система неизвестна 

Никогда бы не подумал, что лагерь для военнопленных может быть живописен.
Впрочем, ландшафт располагал. Говорят, самые впечатляющие столовые горы на Земле – в Южноамериканской Директории. Я никогда там не бывал (в три года – не считается), ничего не скажу. Зато крымские плоскогорья Мангуп и Чефут я знаю как свои пять пальцев.
И вот если каждую крымскую столовую гору увеличить по площади раз в десять… поставить таких гор побольше… и сделать их повыше… получится нечто отдаленно похожее на пейзажи той дыры, куда забросила меня судьба‑злодейка.
На восточном краю плоскогорья белела цитадель. Выстроена она была из тесаных блоков натурального камня. Это вам не прозаический пенобетон.
Цитадель имела в плане форму трапеции. Длинное основание трапеции было обращено к ущелью, отделяющему плато от соседней горы. Короткое – к зоне содержания военнопленных.
Четыре башни по углам, пятая – в центре.
В центральной башне располагался узел связи, радары контроля воздушной обстановки и пара зенитных установок. У основания башни находились казармы охраны, крошечный госпиталь, кухня, гаражи и два красивых дома, тоже каменных. Один для пехлеванов, другой – для заотаров.
В цитадели жили конкордианцы. Мы, пленные офицеры Объединенных Наций, занимали жилые блоки, расположенные двумя группами к западу от цитадели.
Шестая башня – круглая, приземистая, конкордианцы называли ее дахма – стояла особняком. На вершину дахмы кладут покойников, чтобы их плоть стала добычей хищных птиц, а кости были как следует отбелены ветрами. И хотя в горах, да, вероятно, и на всей планете хищные птицы не водились, это не могло заставить конкордианцев отступиться от духа и буквы своей религии.
За время моего пребывания в лагере на вершине дахмы оказались останки четверых. Но об этом я расскажу позже.
Свобода наших перемещений была ограничена только воротами цитадели. Но и через эти ворота нас пропускали – в составе хозяйственного наряда. Три раза в сутки наряд получал пищу на весь лагерь. Раз в два дня выдавались сигареты, раз в неделю менялось постельное белье.
Попасть на плато, где находился лагерь, можно было тремя путями.
Первый: прилететь на вертолете.
Второй: прийти на своих двоих. Западный склон горы был в отличие от обрывистого восточного сравнительно пологим. Конечно, не бульвар, но пролезть можно. Без риска переломать руки‑ноги.
Третий: приехать. Для этого существовал мост, примыкающий к цитадели и полностью отгороженный ее стенами от сектора проживания военнопленных. Мост – очень красивый, ажурный, воздушно‑хрупкий – соединял нашу гору с соседней. Там дорога пересекала плато и спускалась серпантином вниз, в невидимую из нашего лагеря долину.
Именно по этой дороге, в закрытых армейских грузовиках, в лагерь и привозили пленных.
Космодром находился где‑то далеко, за щербатой горной грядой глубокого черно‑синего цвета, которая занимала весь восточный сектор горизонта. Космодром ничем не выдавал своего присутствия.
Местная инфраструктура представлялась мне в высшей степени странной. Зачем было выносить наш лагерь в такую тмутаракань? Стоило ли строить километровый мост с одной горы на другую, если дорога в итоге вела в тупик, заканчиваясь цитаделью?
Почему мы не бежали из лагеря?
Чем занимались в плену?
Подвергались ли психическому давлению или физическим воздействиям со стороны конкордианцев?
Когда пришло время, я ответил на каждый из этих вопросов раз по сто. Устно и письменно.

Занятие, как обычно, вел майор‑воспитатель Кирдэр – маленький блондин, всей своей внешностью опровергающий расхожие предрассудки о том, что клоны похожи на скандинавских берсерков с головами азербайджанцев.
Впрочем, Кирдэр, строго говоря, клоном не был. Что и понятно: все офицеры‑воспитатели в нашем лагере принадлежали к касте заотаров.
– А теперь, господа, скажите мне… – майор прищурился и сделал паузу, – …что есть три первейшие добродетели?
Кирдэр не стал добавлять «в учении Заратустры» или, скажем, «в нашей вере». К этому мы уже привыкли: когда конкордианец задает вопрос из области этики, религии или богословия, он всегда имеет в виду свои  этику, религию, богословие. Другие для него существуют лишь как малоинтересные отрасли гуманитарного знания, из которых можно почерпнуть факты для обогащения общей эрудиции.
Итак, три первейшие добродетели. Это я знаю. Я поднял руку. Краем глаза заметил, что меня на полсекунды опередил лейтенант Костадин Злочев.
По лицу Кирдэра скользнула тень недовольства.
– Та‑ак… Злочев – раз. Пушкин – два. Ходеманн – три. Свинтилов – четыре. Маловато для аудитории из двадцати пяти человек, не так ли? А ведь этот вопрос мы с вами разбираем уже две недели. И я не поверю, что офицеры, получившие великолепное образование в лучших академиях Великорасы, не в состоянии запомнить таких элементарных и в то же время душеполезных вещей. Вот вы, господин Степашин, разве еще не запомнили три первейшие добродетели?
– Запомнил, ашвант Кирдэр, – буркнул Степашин. Между прочим, старший лейтенант сил особого назначения, более известный в нашем бараке как Лева‑Осназ.
Не повезло ему ужасно – в первые же минуты войны их казарма на Лючии была накрыта залпом главного калибра конкордианских линкоров. От роты осназа остались ножки да рожки. Сам он с осколочными ранениями и тяжелой контузией провалялся два дня среди руин, пока его не унюхали псы‑разведчики конкордианского десанта. То есть в этом‑то как раз повезло – иначе он так на месте и дошел бы, не приходя в сознание. А вот повоевать ему не случилось. Столько лет человек готовился – и все, как оказалось, ради того, чтобы слушать лекции в лагере нравственного просвещения.
– Почему же тогда не поднимаете руку, господин Степашин?
– Не нахожу нужным.
– Вот как? Почему же? Почему ваши товарищи Злочев, Пушкин, Ходеманн, Свинтилов находят нужным, а вы нет? Впрочем, – перебил сам себя Кирдэр, – это ваше право. Можете не ставить меня в известность об объемах своих знаний. Но приказы персонала лагеря обязаны выполнять беспрекословно… Старший лейтенант Степашин!
– Я!
Лева‑Осназ встал по стойке «смирно». Таковы правила игры: если солдату оставлены военная форма и знаки различия, значит, он и в плену остается солдатом, выполняющим приказы начальства. Даром что начальство поменялось – но дисциплину‑то никто не отменял! Вот то‑то же.
– Назовите три первейшие добродетели!
– Слушаюсь, ашвант Кирдэр! Три первейшие добродетели – благая мысль, благое слово, благое дело!
– Хорошо… Старший лейтенант Степашин!
– Я!
– Как звали третью жену Заратустры?
А вот это уже завал. Кто же ее упомнит, третью‑то? Но старлей на удивление четко ответил:
– Хлоя, ашвант Кирдэр!
– Созвучно, но не совсем верно. Хлоя – имя библейское, а не авестийское. Кто поможет старшему лейтенанту Степашину? – Кирдэр обвел взглядом нашу полянку для занятий.
«Кто поможет»! Ну точно как в школе! Трогательно – до слез…
Теперь уже мы с Ходеманном и Свинтиловым руки не тянули. Один только Злочев с легкой улыбкой превосходства сигнализировал правой ладонью: «А я все знаю! Все знаю я! Потому что я из Глобального Агентства Безопасности, да‑да‑да! И специализация моя – Конкордия!» И хотя Костадин мало чем походил на моего задушевного друга Кольку Самохвальского, эта черточка – знать все обо всем – их роднила.
Вспомнил я оболтуса Кольку, вспомнил тот день, когда считал его сгинувшим без следа, а себя – спасенным из плена, вспомнил, как все перевернулось за каких‑нибудь десять минут… В итоге без следа сгинул я – с точки зрения Кольки и всего нашего 19‑го отдельного авиакрыла. А Колька, поди, благополучно вернулся на авианосец да еще орден огреб за удачную атаку «Балха»…
Если и впрямь вернулся. Откуда мне знать – ушли тогда «Три Святителя» в Х‑матрицу или их долбанули напоследок так, что одно реликтовое эхо осталось?..
– Нет, Злочев, нет. Я, пожалуй, до конца занятия попрошу вас себя не утруждать. То, что вы знаете все ответы на мои вопросы – какие есть и какие будут, – явствует из вашего удостоверения военнопленного. Аббревиатура ГАБ мне знакома. А я бы хотел услышать… хотел бы услышать… ответ кого‑либо из господ старших офицеров. Скажем, капитана второго ранга Щеголева.
Кавторанг Щеголев – командир полка торпедоносцев 32‑го авиакрыла 3‑й воздушной армии (бывший командир бывшего полка – часть утеряна в Кларо‑Лючийской оборонительной операции в полном составе вместе со знаменем).
Кавторанг Щеголев – человек в возрасте. Карьера не сложилась, жена ушла, дочь сбежала к одному из многочисленных левацких гуру в Лос‑Анджелес – да так и с концами. Все это сломало мужика еще до начала войны. Ну а клоны довершили работу судьбы, за три дня боев распылив по высоким орбитам Лючии двадцать шесть из двадцати восьми торпедоносцев Щеголева, которым пришлось действовать без сопровождения истребителей.
Двадцать седьмой свалился на Лючию из‑за преждевременной выработки топлива.
Двадцать восьмой – под командованием Щеголева – выпустил обе торпеды в десантный авианосец.
Одну торпеду неприятель сбил, другая попала в цель, но не взорвалась. (О качестве наших торпед типа ВТ‑500, произведенных в конце прошлого века, разговор отдельный.)
Тогда экипаж торпедоносца, сойдясь с командиром на том, что погибать надо с музыкой, пошел на таран. И плакала бы конкордианская десантура, если бы не один‑единственный снаряд из твердотельной пушки, который разрушил в торпедоносце Щеголева носовой узел маневровых дюз. Десантный авианосец успел дать полную тягу, уклоняясь от столкновения, а вот Щеголеву не хватило пары градусов доворота, чтобы зацепить его хотя бы крылом.
Потом неуправляемый торпедоносец нагнали истребители. Опознав по шевронам на оперении машину комполка, они для начала снайперски расстреляли кормовую огневую точку, а потом предложили сдаться. Второй пилот согласился, Щеголев – отказался, но второй пилот, нарушив приказ командира, катапультировал обоих. В открытом космосе их и подобрали. По иронии судьбы второй пилот попал в руки конкордианцев мертвым – у него, оказывается, был дефектный скафандр с микротрещиной.
В результате всех этих злоключений Щеголев пребывал в глубокой апатии. Кирдэр, из уважения к возрасту и душевным ранам кавторанга, не третировал его прямыми приказами. Но и не очень‑то с ним нянчился.
– Капитан второго ранга Щеголев, повторяю вопрос. Как звали третью жену Заратустры?
И вдруг прозвучал ответ кавторанга:
– Третью жену Заратустры звали Хвови. Хвови была дочерью Фрашаостры. Фрашаостра был родственником Джамаспы. Джамаспа был мужем Поуручисты. Поуручиста была младшей дочерью Заратустры…
Не только мы, но и Кирдэр слушали Щеголева, разинув рты. Злочев не сдержался и громко присвистнул. Он‑то все это знал – по долгу службы, но кто бы мог подумать, что Щеголев, похожий на живую мумию, так внимательно слушает лекции Кирдэра?!
Рассказав еще кое‑что про Виштаспу – царя, чьим советником был Джамаспа, а также про супругу его царицу Хутаосу, Щеголев остановился и спросил у Кирдэра:
– Достаточно?
– Да, благодарю вас, господин капитан второго ранга. Я бы сказал «можете садиться», но вы и без того сидите. Я был бы признателен, если бы в следующий раз вы отвечали стоя.
– А я был бы признателен, если бы вы оставили меня в покое, майор.
Кирдэр с подчеркнутым вниманием смотрел на Щеголева.
– Я боюсь, что форма и содержание вашей просьбы нарушают дисциплинарный регламент лагеря. Вы получаете предупреждение. Напоминаю, что при получении второго предупреждения вы будете переведены на пять суток в изолятор.
Кирдэр направил пульт дистанционного управления на Щеголева и нажал одну из кнопок. Из нагрудного кармана Щеголева донесся мелодичный голосок удостоверения личности: «Получено первое предупреждение. Администрация лагеря нравственного просвещения имени Бэджада Саванэ сожалеет, что капитан второго ранга Щеголев нарушил дисциплинарный регламент, и надеется, что наш гость сделает для себя правильные выводы на будущее».
Щеголев выводы сделал.
Не успело удостоверение дойти до «нарушил дисциплинарный регламент», как кавторанг, побелев, выхватил его из кармана и принялся рвать в клочки. Точнее, попытался порвать в клочки, поскольку удостоверение представляло собой толстую карточку из эластичного, но чудовищно крепкого пластика.
После нескольких неудачных попыток Щеголев вконец рассвирепел, бросил его на землю и принялся топтать, не проронив ни звука.
При этом он так и не поднялся на ноги. Его зад комично подскакивал на деревянной скамейке. Казалось, Щеголев танцует адаптированный гопак для сидячих паралитиков.
– Немедленно прекратите! – забыв о присутствии Кирдэра, напустился на него каперанг Гладкий, старейшина нашей группы. – Как вам не стыдно?! Возьмите себя в руки!
Кирдэр пожал плечами.
– Вы получаете второе предупреждение, – сказал он. Неубиенная карточка из‑под каблуков Щеголева затянула по‑новому: «Получено второе…» Хлоп! Бух! «…администрация…»
Топ! Туп!
«…сожалеет…»
Я почувствовал, что покраснел, как вареный рак. Наблюдать подобное поведение старшего офицера мне еще не доводилось. Проклятая война!
На поляне появился наряд охраны – четыре рослых дема в усилительных костюмах и при универсальных дубинках (с нелетальным ядом в иглах на торце и другими примочками).
Один тычок дубинки – и Щеголев, получив свою каплю парализующего яда, мгновенно затих и начал валиться лицом вперед.
Сволочные демы не спешили его ловить, так что, если бы не отменная реакция каперанга Гладкого, бедолага непременно расквасил бы себе нос.
Я тоже не растерялся: подхватил с земли, быстро отряхнул и засунул в нагрудный карман Щеголева его ни в чем не повинное удостоверение.
Клоны (да и если б только они) задвинуты на всяких документах, а потому чем быстрее им будет продемонстрировано уважительное отношение к их вонючей пластиковой карточке, тем меньше тычков и пинков достанется бедному кавторангу – так я думал.
А еще я, если честно, боялся, как бы охрана не начала молотить дубинками всех нас без разбору. В подобной ситуации боль – ничто по сравнению с унижением.
Впрочем, обошлось. Наряд принял из рук Гладкого бесчувственное тело Щеголева и поволок его по направлению к цитадели, в изолятор. А фанфары точного времени возвестили, что подошел к концу тридцать четвертый локальный час. Это значило, что очередное занятие с Кирдэром миновало и сейчас наш ожидает обед.
А между обедом и ужином – о счастье! – мы будем полностью предоставлены сами себе. Потому что, как нас предупредили еще на утреннем построении, в цитадель прибывает большой конвой с космодрома и всем, включая заотаров, будет не до нас.

Конвой был немаленький – два десятка грузовиков.
Что они привезли, оставалось только гадать. По крайней мере для той крошечной порции новых военнопленных, что была доставлена в лагерь конвоем, хватило бы и одной машины. Ради этой горстки клоны новый жил‑блок распечатывать не стали, а распределили новеньких по одному – по два в уже имеющиеся группы.
Достался новенький и нам.
Я даже не понял, был он с нами у Кирдэра или нет. Когда мы покидали «зеленый класс» (о, клонская терминология!), где в тени платанов проводились наши занятия, я заметил одного незнакомого пилота. Он в растерянности стоял на отшибе. То ли сидел на занятии в заднем ряду и быстрее всех поскакал в направлении столовой, а потом передумал и решил оглядеться по сторонам, то ли только что выполз из цитадели, с собеседования у коменданта лагеря…
Потом он снова куда‑то подевался, и увидел я его только сорок минут спустя, за обедом. Был он явно русским, почти наверняка – не москвичом.
Он вошел в столовую, оглядел ее исподлобья и нашел свежеосвободившийся стол, за которым только что отобедали пилоты‑штурмовики из все того же печально известного 32‑го авиакрыла 3‑й воздушной армии, в котором Щеголев командовал торпедоносцами. Только в отличие от торпедоносцев штурмовой полк успел сделать боевых вылетов меньше, чем имел флуггеров на начало войны. Половину машин они потеряли на земле под заправкой, еще четверть – на взлете.
Одним резким движением новенький сдвинул всю грязную посуду на край, хлопнул о стол подносом и сел.
Судя по комбинезону (летная форма № 3, нательная поддевка под скафандр), он был взят в плен непосредственно во время боевого вылета. По своему опыту я знал, что любой пленный пилот, пробывший в лагерях хотя бы сутки, получает возможность подобрать удобное повседневное обмундирование по своему размеру, привезенное с наших трофейных складов. «Значит, – заключил я, – он только что из боя. Где же его подстрелили, бедолагу?»
Мне захотелось оставить своих новых друзей – Людгера Ходеманна и Артема Ревенко – в компании неплохих галет и безвкусного киселя и подойти к новенькому, расспросить, что да как там, в Пространстве. Бьем ли мы наконец клонскую сволочь или как обычно? Доколе отступать будем, брат? Далеко ли до Победы?
Но одно соображение меня удержало.
Наплечные и нарукавные знаки различия на комбинезоне летной формы № 3 не предусмотрены. Только на левом нагрудном кармане помещается нашивка со званием и фамилией пилота.
Выходит, что, когда пилот одет в такой комбинезон, уже с десяти шагов невозможно отличить сопливого летеху от каперанга.
Будь я твердо уверен, что новенький принадлежит к младшему офицерскому составу, я бы подошел. Но если он из капитанов… если из капитанов – а это вполне возможно, учитывая его матерый вид, – тогда лучше его сейчас не трогать. Привыкшие командовать целыми стаями флуггеров, а теперь вынужденные подчиняться командам клонских сержантов, старшие офицеры в плену мучились втрое от младших. На большее, чем «не травите душу, младлей», я вряд ли мог рассчитывать.
Потом меня заболтали Ревенко и Ходеманн, и я временно отвлекся от созерцания спины вновь прибывшего.
Тема и впрямь была интересная: что сейчас происходит в наших оккупированных колониях?
– Ничего. Ничего не происходит, – талдычил Ходеманн. – Все просрано. Капут, капитуляция! Ja!
Говорил он по‑русски в целом сносно, только ударения переставлял: «происход и  т», «проср а  но». Смысл от этого, ясное дело, не менялся, оставаясь рельефным и выпуклым, как надгробие с ангелочками. Еще Ходеманн любил подурачиться, нарочно кривляясь «как немец». Это экономило ему усилия по припоминанию русских падежей и спряжений (которые он называл «снаряжениями»).
– А не поставить ли, Саша, нам Людгера к стеночке? За пораженческие настроения? – ухмылялся Ревенко. – Я вот, между прочим, своими глазами видел, как танковая дивизия – ты можешь себе представить? целая дивизия, да еще с частями усиления! – уходила в леса на Грозном. А ты знаешь, какие там леса? – Это уже Ходеманну. – Вечнозеленая сельва со вторичным слоем «надлеска»! С воздуха не видно ничегошеньки! Круглый год!
– Панцердивизия? Капут панцердивизия, – невозмутимо отвечал немец. – Искать из космос инфрароттен‑след… инфракрасный, ja… пускать ракета… пускать сто ракет… пафф! и нет дивизия!
– Чушь, Людгер, чушь. Сразу видно, что ты истребитель‑перехватчик, не многоцелевик. В разведке наземных целей ни черта не смыслишь! В лесах Грозного ты танки просто так не засечешь, даже если они маскироваться не будут. А у наших был еще и инженерно‑саперный батальон со всей штатной техникой. Они тебе не танк, целый фрегат так замаскируют, что ты на нем будешь грибочки собирать – и то ничего не заподозришь!
– А как так получилось, – поинтересовался я, – что клоны при условии господства в космосе и воздухе не выбомбили всю дивизию до того, как она успела уйти в леса?
– Не было у них полного господства, Саша. На Грозном ведь дислоцирован дивизион субмарин противокосмической обороны. Знаешь, есть такие, типа «Юрий Долгорукий»?
– Я думал, их уже все списали.
– Я тоже думал. А на самом деле они с конца десятых годов стояли на консервации в Дудинке!
– Где‑где?
– Есть такая дыра на Енисее. Там еще в двадцать первом веке построили замаскированное убежище для стратегических ракетных подлодок, чтобы американцы не накрыли их первым ударом на старых, давно известных базах. Так вот, представь себе, в прошлом году «Долгорукого» и три его систершипа расконсервировали, вооружили первоклассными противокосмическими ракетами, укомплектовали экипажами и отправили «большими Гансами» на Грозный…
«Большие гансы» – это легендарные войсковые транспорты европейского (то есть германского) производства. Ну очень большие. В главный грузовой отсек «большого ганса» можно уложить оба небоскреба гостиницы «Русь», и еще останется место, чтобы спокойно летать туда‑сюда на вертолете.
Я думал, что, услыхав о «Гансах», Людгер не преминет ввернуть что‑нибудь из своего любимого репертуара. Насчет того, что Россия такая большая и сильная, а все равно без немцев даже ржавую U‑bote с планеты на планету перевезти не может. Но Людгер помалкивал, а Ревенко продолжал:
– Выгрузили их и поставили на боевое дежурство. Причем сделали это по‑умному, втихаря. В нашем гарнизоне даже слухов о прибытии подлодок не было. Сам понимаешь, разведка клонов их и подавно проморгала. Так что силенок им хватило только на то, чтобы подавить нашу наземную противокосмическую оборону и высадить десанты. Ребята на субмаринах быстро оценили обстановку, выследили на орбите их тяжелые авианосцы и ка‑ак жахнули! Клоны ожидали чего угодно, но только не удара из‑под воды! У них, ты же знаешь, аналогичных систем вообще нет. Эскадра прикрытия с перепугу ретировалась. Тех флуггеров, что они успели доставить на наземные космодромы для поддержки десанта, хватало ровно на то, чтобы отбивать наши контратаки. Но провести решительную операцию на полное уничтожение нашей дивизии они уже не смогли. Не хватало сил. Ну а «Юрий Долгорукий» со товарищи стреляют по флуггерам в атмосфере плохонько, у них ракеты заточены на более серьезные цели. Вышло так, что в воздухе преимущество у клонов, а на земле – у нас. В итоге мы не смогли отбить столицу Грозного танковыми атаками, они – разгромить нашу дивизию. Чтобы выйти из оперативного тупика, клонам пришлось срочно перебрасывать на планету дополнительные ракетные части. И это – под обстрелом с подлодок! Жаль, наши боезапас экономили, не смогли создать такую плотность противокосмического огня, чтобы переколошматить все десантные корабли… Так что клоны кое‑как накопили силенок для наступления. Но наши, как только дело запахло жареным, успели откатиться на полтысячи километров и – в леса. Мы на последних флуггерах, действуя с замаскированной взлетной полосы, их отход обеспечивали. Завалил я два клонских штурмовика, а потом и меня завалили. Так что чем кончилось, я не знаю, но в двадцатых числах января дивизия еще жила. Да и подлодки наши, вероятно, тоже. И клоны тогда еще ничего на Грозном не контролировали, кроме столицы, Новогеоргиевска.
Людгер наморщил лоб и, напрягшись, ответил уже серьезнее, хотя под конец его снова занесло:
– Артем, это все херня, извини, пожалуйста. Танки не могут без обеспечения долго. Сгореть последнее топливо – все в плену. Аллес капут, stalag и молитва вместо гутен морген.
«Молитва вместо гутен морген» – это он точно подметил. Мы рассмеялись горьким смехом военнопленных.
– А представьте, коллеги, – сказал я, – если их оккупационный режим в колониях работает по образцу нашего лагеря? Это, значит, так. Понедельник: материализация Абсолютной Чистоты. Вторник: чемпионат по эрудиции. Сколько лапок у майского жука‑мутанта с Андобанда? Почему космос черный? Как звали третьего монарха династии Сасанидов?.. Среда: все население колонии слушает лекцию о пламенном герое Бэджаде Саванэ.
– А в четверг, – подхватил Ревенко, – массовый просмотр репортажа об успехах мелиораторов Трайтаоны. Миллион километров осушенных болот! Триллионы комаров остались без крова и немедленно издохли, паскудные хфрастры!
– Натюрлих, – кивнул Ходеманн. – А в пятницу – расстрелять тех, кто прогулять лекцию в среду.
– Да ладно тебе. – Я скривился. – Это из другой оперы, Людгер.
– Вот‑вот, – поддакнул Ревенко. – Ты хоть раз слышал, чтобы клоны кого‑то из наших расстреляли? Им это совершенно не нужно!
– Нужно не нужно – придется, – сказал Ходеманн мрачно.
Мы с Ревенко подбросили еще пару вялых шуточек, но от невеселых пророчеств Людгера настроение основательно испортилось.
– Идем в барак, стратеги, – предложил я, допивая кисель.
Казарменного типа домик, в котором жила наша группа, был всем хорош и пригож, грех жаловаться. Официально он именовался жилым блоком. Но из глубин коллективной исторической памяти всплыло и насмерть приклеилось к нашему жилью невеселое татарское словечко «барак».
Там уже собрались на послеобеденный отдых все наши. Не хватало только кавторанга Щеголева, которому теперь предстояло пять суток маяться в изоляторе. У изолятора были свои плюсы (не надо ходить на лекции Кирдэра), но имелись и два крупных минуса.
Во‑первых, в изоляторе отсутствовали окна. Как ни хорохорься, как ни храбрись, а это психику калечит. Не за один раз, но все же.
Во‑вторых, в изолятор запрещалось приносить книги из лагерного культблока. О, книги в изоляторе имелись, почему нет! «Ясна», «Гаты», «Дисциплинарный регламент офицерских лагерей Главного Управления Лагерей Народного Министерства Обороны Конкордии» и, конечно же, «Шахнаме». Тот самый шикарный том на русском языке, который конкордианцы щедро раздаривали нашим делегациям накануне войны!
Я сам, к счастью, пока что в изолятор не попадал. От такого круга чтения и ласты склеить можно. Бедный Щеголев!
В бараке, вместо мирного ничегонеделания с какой‑нибудь хорошей книжкой (я их нагреб целую тумбочку, чтобы лишний раз не бегать в культблок), меня, увы, ожидал отдых активный: драка и другие незапланированные телодвижения.
Когда мы вошли, там уже разворачивалась драматическая сцена. Так что получилось «Явление надцатое. Те же и Пушкин, Ходеманн, Ревенко».
В проходе между кроватями лицом к двери стоял новенький. Вокруг него в экспрессивных, я бы сказал – просто‑таки микеланджеловских позах застыли несколько наших – я сразу узнал со спины Леву‑Осназа и Тихомирова. Был там и каперанг Гладкий.
Остальные – человек пятнадцать – лежали на кроватях, с интересом болельщиков следя за развитием событий.
А события развивались так.
– …собрались одни пораженцы! – орал новенький, вроде бы ни к кому конкретно не обращаясь. – Сдались клонам в первом же бою! Без единого выстрела оставляли города! Целые планеты! И вы смеете называть меня провокатором?! Меня?!
– Повторяю, капитан‑лейтенант, – отчеканил Гладкий, повышая голос. – Немедленно успокойтесь! Степашин принесет вам свои извинения. Но для начала вы должны выполнить приказ старшего начальника и замолчать.
«Ну и денек выдался… – подумал я. – Сперва Щеголев сорвался, теперь этому неймется… Переодеться еще не успел, а уже в бутылку лезет… И не стыдно: капитан‑лейтенант все‑таки, комэск небось. Не‑ет, наш Готовцев себе такого никогда  не позволил бы».
Я не успел толком разобраться в ситуации, но ощутил неожиданно сильный прилив злости. Как всегда, особенно обидно было слышать «сдались клонам в первом же бою», потому что применительно ко многим из нас это было чистой правдой. Взять хотя бы меня…
Капитан‑лейтенант и не думал подчиняться приказам Гладкого.
– Пр‑ровокатор… – рычал капитан‑лейтенант, даже не взглянув в сторону каперанга. – Дерьмо собачье! Вы что, думаете здесь конца войны дождаться?! На наших же трофейных харчах досидеть?! Там целые эскадры на смерть идут, в пекло! Восемьсот Первый парсек в огне! Зелень всякую со вторых курсов сгребают, чтобы было кого в вылет выпихнуть! Американцев уже выписали, докатились! А вы, кадровики…
– Ну хватит, – выдохнул Лева‑Осназ, багровый, как буряк. – Придется вам, товарищ капитан‑лейтенант, немного отдохнуть… уж не обессудьте…
С этими словами он сделал шаг вперед. Можно было не сомневаться: сейчас последует эффектный прием из богатого осназовского арсенала, после которого скандалист наконец заткнется. И промолчит часок‑другой.
Увы, у капитан‑лейтенанта была хорошая интуиция. А уж реакция – просто выше всяких похвал.
Удар! – и Лева‑Осназ, не ожидавший такой прыти, падает на спину, а капитан‑лейтенант, перепрыгнув через кровать, страхует себя от немедленного возмездия со стороны Тихомирова.
Все вскочили на ноги.
– Это уже переходит все границы! – грохочет каперанг.
Я сам не заметил, как в два прыжка оказался рядом с буяном. Лева‑Осназ к тому моменту снова был на ногах, но я его опередил.
– Саша, стой! – крикнул мне в спину Ревенко. Но было поздно.
Заводной капитан‑лейтенант хотел вмазать и мне, но я был готов к такому обороту событий. Его кулак прошел в двух пальцах от моего виска, а вот мой хук достиг цели.
Хрясь!
Воспользовавшись тем, что я на секунду оглушил смутьяна, на него навалился Лева‑Осназ.
Через полминуты обездвиженный медвежьими объятиями Левы и вмиг присмиревший капитан‑лейтенант уже извинялся. В первую очередь перед начальником группы – Гладким. Во вторую – перед Левой‑Осназом, то есть, простите, старшим лейтенантом Львом Степашиным.
Мне было донельзя стыдно, что пришлось ударить старшего по званию. Не знаю, что на меня нашло… Но уж больно это мерзкое зрелище: офицер в истерике. Тьфу.
– Как его хоть зовут? – спросил я тихонько у Злочева, отводя его за локоть в сторонку. Почему‑то в ту минуту это мне казалось самым важным.
– Капитан‑лейтенант Богдан Меркулов. Вроде как истребительный комэск с «Нахимова».
– Контуженный, что ли?
– Может быть. Хотя… Хотя скорее всего просто…
– Что – просто?
– Ну, расстраивается, что в плен попал.
У них в Глобальном Агентстве Безопасности все «просто». Но готов спорить, на каждый случай у Злочева сотня задних мыслей, всяких «соображений». Свои соображения по поводу тихой истерики Щеголева, громкой истерики Меркулова, а также относительно прибытия сегодняшнего конвоя и даже участия скромного, уравновешенного младшего лейтенанта Пушкина в происшедшей только что драке.
Именно так. Один раз по морде врезал или сорок один – все равно, в рапорте так и пишется: «участвовал в драке, первым ударил старшего по званию…»
– А что послужило поводом? – спросил я.
– Понимаешь, он еще представиться не успел, а уже начал выспрашивать о перспективах побега. Ему сперва пару раз намекнули, а потом и открытым текстом сказали, что такие вещи всерьез здесь обсуждать нельзя. А он все не унимается. Тогда Лева‑Осназ у него полушутя так спросил: «Товарищ, а вы не провокатор, случайно?» Тут он и взорвался.
Тем временем, приняв извинения от Меркулова и оставив Степашина что‑то добродушно гудеть на ухо капитан‑лейтенанту, к нам присоединился Гладкий.
– Значит, так, Пушкин, – вполголоса сказал он. – Я это всем говорить буду, но вам сообщаю персонально как участнику драки. – О, я знал! «Участник драки», а как же. – Российские офицеры выясняют отношения тремя способами. Первый: словесно. Второй: через рапорт вышестоящему начальству. Третий: на дуэли с применением защитной одежды и холодного оружия установленных образцов. Рукоприкладство категорически запрещено! По отношению к младшему или равному по званию оно квалифицируется как превышение служебных полномочий. По отношению к старшему, в зависимости от ситуации, – как злостное хулиганство либо мятеж. Понятно?
– Так точно, товарищ капитан первого ранга! Разрешите обратиться?
– Да.
– Капитан‑лейтенант Меркулов игнорировал ваши приказы и превысил служебные полномочия в отношении старшего лейтенанта Степашина! Своими действиями капитан‑лейтенант Меркулов оскорбил честь мундира офицера российского военфлота!
– Возможно, – кивнул Гладкий. – Но вопрос об оскорблении чести мундира должен решать товарищеский суд, а не распоясавшийся младший лейтенант. В любом случае вы были не правы, Пушкин. Потрудитесь извиниться перед капитан‑лейтенантом Меркуловым!
К нашему разговору, который теперь велся в полный голос, прислушивался весь барак. Не исключая и Меркулова.
– Товарищ каперанг, разрешите?.. – сказал он. Лева‑Осназ больше не держал его, капитан‑лейтенант подошел к нам.
– Да.
– Я так понял, фамилия этого товарища Пушкин?
– Да.
– Не Александр, случайно? – Меркулов усмехнулся.
– Именно так. – Гладкий кивнул. В уголках его губ тоже вильнула хвостиком улыбка.
Я понял: грозовые тучи рассеялись. И позволил себе встрять в разговор капитанов:
– Отчество мое Ричардович. Не Сергеевич.
– Как ты догадался?! Именно это я и хотел спросить! – хохотнул капитан‑лейтенант. – Ну а меня зовут Богдан Меркулов. Как раз Сергеевич. Будем знакомы.
С этими словами капитан‑лейтенант протянул мне свою квадратную, поперек себя шире ладонь с невообразимо толстыми пальцами. Я, чуть замешкавшись, ответил на рукопожатие. (На самом деле это тоже против правил: капитаны не подают руки малознакомым младшим офицерам.)
– Извините, товарищ капитан‑лейтенант, что я вас… – поспешил сказать я, косясь на нахмурившегося Гладкого. – Что я допустил в отношении вас неуставные действия! Неадекватно оценил ситуацию, каюсь.
– Брось, – отрезал Меркулов. – Молодец, удар хороший. В ушах звенит… Все, забыли. Но, товарищ капитан первого ранга, – это он уже Гладкому, – все‑таки скажу вам откровенно: пусть я десять раз грубиян, а в этой дыре засиживаться не собираюсь. И никому не рекомендую. Намерен с сего момента денно и нощно искать пути к освобождению!
Через плечо Меркулова я видел, как Лева‑Осназ скроил рожу и покрутил пальцем у виска.
Гладкий не мог себе позволить подобных вольностей, но, готов спорить, подумал о том же самом.
– Похвальные намерения, капитан‑лейтенант, – спокойно сказал он. – Но я бы рекомендовал вам для начала войти в курс наших дел. Отчетливее уяснить себе диспозицию. Вы не против?
– Не против! Этого я и хотел, но товарищ из осназа почему‑то назвал меня провокатором!
– Тогда сделаем вот как… – Гладкий на секунду задумался, а потом обратился ко мне не по‑уставному, тем самым давая понять, что инцидент с рукоприкладством признается полностью исчерпанным: – Саша, я вас прошу совершить с капитан‑лейтенантом небольшой моцион. Сводите его на западный край плато, покажите желтые таблички, покажите красную… Проведите немного по тропе… Введите в курс, одним словом. Хорошо?
«Плакали мои книжки…» – подумал я.
– Разумеется, Никтополион Васильевич… То есть так точно, товарищ капитан первого ранга!

– Товарищ капитан‑лейтенант, не обижайтесь, но ни в коем случае нельзя обсуждать вопросы побега в бараках. И вообще на территории лагеря. Здесь наверняка все прослушивается. А даже если и не все… – Я замялся.
– Что?
– Неприятно это говорить… Но… Но, возможно, кто‑то из наших товарищей согласился… или в будущем согласится… на сотрудничество с клонами…
– Стукачи?! – ахнул Меркулов. – Кто?!
– Тише, тише. Я не сказал, что они есть. Но они могут быть. Или могут появиться. 
– Да я голыми руками!.. гада!..
«Ну и тип. Как он умудрился до капитан‑лейтенанта дослужиться и ни разу не загремел обратно в летехи по неполному соответствию? При таком характере!»
– И я, товарищ капитан‑лейтенант. Но если не знаешь, кто этот гад, а он тем временем на тебя стучит коменданту, то согласитесь…
– Чепуху мелешь, лейтенант… Не может такого быть, чтобы русский офицер продался этим выродкам! – Меркулов явно переключился на диалог с внутренним голосом, не со мной. – Не‑ет, такому никогда не быть!
Аргумент был веский, ничего не скажешь. Оставалось только согласиться.
– Я тоже в этом уверен.
Мы шли длинным проходом между двумя сетчатыми заборами. Этот проход, рассекающий лагерь надвое, находился под постоянным наблюдением из цитадели.
Лейтенант Тихомиров, знаток и ценитель античности, уверял, что такая центральная улица в римском военном лагере называлась «виа преториа». Это мудреное название не прижилось, а вот «Тверская», как окрестил ее Лева‑Осназ, подхватили все.
Итак, прошли мы с Меркуловым по Тверской и уперлись в турникет Западного КПП.
Кроме этого символического препятствия, ничто не мешало военнопленному покинуть территорию лагеря в любое время дня и ночи. Не было там ни собак, ни автоматчиков, ни многорядной проволоки под током, ни колониальной экзотики вроде живой изгороди из трайтаонских хищных лиан.
Удивительно?
Да.
Я достал свое удостоверение и засунул его в щель сканера. Створки турникета разошлись в стороны.
Пройдя через КПП, я достал удостоверение из лотка, в который оно было выплюнуто, и положил обратно в нагрудный карман.
«Вы покидаете территорию лагеря нравственного просвещения им. Бэджада Саванэ. Напоминаем, что ближайшее мероприятие – ужин – состоится через один час тридцать восемь минут. Ближайшее контрольное мероприятие – построение перед вечерней молитвой – состоится через два часа тридцать восемь минут. Приятной прогулки!»
– Чтоб тебе сдохнуть, – проворчал Меркулов.
Итак, мы на свободе. Жилблоки, санблоки, пищеблок, спортплощадки, раскидистые платаны, погребальная башня‑дахма и, главное – цитадель все осталось за спиной.
Повторяю: на свободе. 
Не верите? Зря.
– Послушай, я не понял. – Меркулову было явно не по себе. – В чем подвох? Если мы подойдем к краю плато, нас снимет снайпер?
– Нет.
– Значит, где‑то есть скрытый периметр охраны? Пикеты? Секреты? Огневые точки?
– Насколько я знаю, нет.
– Плато оканчивается отвесным обрывом?
– Нет. Там есть вполне сносный спуск.
– Так какого же рожна?!
Нехорошо отвечать старшему по званию вопросом на вопрос, но эффект того стоил.
– Как, по‑вашему, называется эта планета? – Меркулов посмотрел на меня испытующе.
– В загадки играть будем?
– А почему бы и нет, товарищ капитан‑лейтенант?
– Ну давай поиграем…
Меркулов остановился, подпер подбородок рукой и с демонстративной задумчивостью вперился в бледно‑голубое небо.
Я торчал здесь уже три недели. Почти все мои товарищи по несчастью, которых конкордианское вторжение застало на планетах внешнего пояса, – больше месяца. Среди них были опытные навигаторы и астрографы, пилоты и разведчики. Был, в конце концов, всезнающий эксперт Здочев. По ночам они изучали рисунок созвездий и подсчитывали количество небесных тел в звездной системе. Днем по сто раз глядели на местное солнце, растирали в пальцах грунт, по часу рассматривали каждую залетную «стрекозу» (квазинасекомые; настоящим стрекозам здесь взяться было неоткуда).
Никто  не смог уверенно опознать планету – ни по астрографическим, ни по каким другим признакам. Наши же тюремщики держали ее название в строжайшей тайне. «Не важно, как называется место, куда занесла нас судьба, – говорил Кирдэр. – Важно, что здесь проходит передний край борьбы с Ангра‑Манью».
Но не могли же мы всерьез называть планету, на которой, быть может, нам предстояло проторчать еще долгие годы, «Передним Краем Борьбы с Ангра‑Манью»! Просто «Передний Край», может, и сгодилось бы – для передовой базы нашего  флота, но уж никак не для клонского тайного логовища!
Поэтому кто‑то из старших офицеров еще до моего появления окрестил планету Глаголом. Для гражданского уха звучит диковато, но для военного – органично.
«Глагол» – это четвертый код из таблицы условных позывных (после «Азов», «Бук», «Ветер»). Во время планирования реальных боевых действий эти коды обычно перекрываются личными позывными командиров тактических подразделений. Но во время учебного моделирования табличными кодами пользуются вовсю.
Эти коды – азбука войны.
Скажем, задача из учебника по тактике может формулироваться так.
«Вам приказано атаковать на высокой орбите планеты 3‑го класса транспорт противника условного типа «Дюгонь». Ударные группы «Азов» и «Бук» состоят из трех торпедоносцев ДИ‑4 каждая. Группа прикрытия «Ветер» состоит из шести истребителей РОК‑12‑тер. В вашем распоряжении имеются еще два истребителя РОК‑12‑тер, два штурмовика ЛЕ‑10 и два разведчика ДИ‑4Р. Варианты использования этих флуггеров: (1) сформировать одну большую демонстрационную группу «Глагол»; (2) сформировать две демонстрационные группы – «Глагол» и «Древо»; (3) распределить флуггеры между группами «Азов», «Бук», «Ветер».
Сделайте ваш выбор и обоснуйте его, если известно, что транспорт охраняется двумя фрегатами условного типа «Хищный», находящимися на той же орбите, что и транспорт, с опережением и отставанием в 2000 и 1000 км соответственно (ТТХ условных боеединиц см. в Приложении 2)».
Но зачем мне было говорить Меркулову, что условное название планеты – Глагол? И что ничего достоверного установить не удалось? Пусть уж помучается!
– Это не так‑то сложно, когда знаешь все планеты Конкордии наперечет… – пробормотал Меркулов, на глазок определяя угловые размеры неяркого светила при помощи разведенных большого и указательного пальцев. – Та‑ак, это не Йама. Там центральная звезда значительно меньше. Не Ардвисура – спектральный класс другой. Ну, не Паркида и не Вэртрагна, ясно… А, да это же Хварэна! Что тут сложного? – Он повернулся ко мне с улыбкой победителя.
– Все бы хорошо, но сутки здесь втрое длиннее хварэнских. Кроме того, есть и другие отличия. Вы их еще встретите.
– А что за сутки на Хварэне?
– Двадцать два стандартных часа.
Эту цифру я вынес отнюдь не из Академии. Кому она нужна, Хварэна?! Но в последние недели я столько раз становился свидетелем и посильным участником подобных дискуссий, что волей‑неволей начал ориентироваться в конкордианской астрографии.
– Ну допустим. А другие отличия?
– Вот о них я и хотел вам рассказать. Пойдемте к ребятам.
Я указал на группу пленных, которые, как и мы, вышли погулять. Они стояли перед желтой табличкой «СТОЙ! ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ!» и играли в «ложки».
– Да ну их, этих ребят.
– Это займет пять минут. Пойдемте‑пойдемте, не пожалеете.
Мы подошли. Ребята оказались итальянцами. Я их лично не знал, хотя мне было известно, что это звездолетчики с двух линкоров, расстрелянных из засады в упор на рейде Екатерины.
Занимались итальянцы вот чем. Набрав в столовой ложек (администрацией лагеря это не приветствовалось, но и не возбранялось), они бросали их за желтую табличку. И смотрели, что дальше будет.
Когда Меркулов увидел, что дальше, ему оставалось от изумления только открыть рот и молча ждать, что будет еще дальше.
Итак. Итальянец бросает ложку – легким взмахом руки, метра на два.
Подчиняясь закону всемирного тяготения, ложка падает на грунт. Но вместо того, чтобы полностью упасть и лежать себе, ложка встает вертикально. И стоит.
Грунт как грунт. Щебенка с серой глиной вперемешку. Трава на ней не растет, но и в других местах, если исключить специально культивированные участки лагеря с завозным черноземом, тоже не растет ничегошеньки. Надо старательно присматриваться, чтобы заметить, что бочок то одного, то другого камешка в аномальной зоне нет‑нет, да и заиграет на свету бледным радужным сполохом. А иногда и этот эффект не наблюдается.
А ложка стоит. Десять секунд стоит, двадцать… а потом – хлоп! – вылетает из аномальной зоны по параболе, как пробка из бутылки.
Игра состоит в том, чтобы твоя ложка улетела как можно дальше. Только и всего.
– Это как? – спросил ошалевший Меркулов, когда самый рослый из итальянцев с ликующими воплями побежал за своей ложкой, ударившейся о землю в семи метрах у нас за спиной (остальные ложки взлетали выше, но летели круче и едва не настучали капитан‑лейтенанту по макушке).
– Это вот так, – ответил я, приветственно улыбаясь итальянцам. Дальше улыбок и чао‑какао у нас с итальянцами не шло. Персональных переводчиков нам не выдали (напротив: отобрали даже те, которые были у некоторых на момент сдачи в плен). Горячие же итальянские парни отбывали детство в захудалой колониальной школе на Лючии. Язык межнационального общения там преподавали из рук вон плохо. Помню даже до войны репортаж такой проблемный: вот, дескать, Закон о Языке приняли, а не исполняем! И ладно бы всякие отсталые правительства, но даже нации‑комбатанты!
– Что это за дьявольщина? – продолжал докапываться Меркулов. – Переменное магнитное поле?
– Я не знаю, что за дьявольщина. Это не магнитное поле. И не гравитационное. В чистом виде по крайней мере. Это – аномальный физический эффект, не имеющий ни названия, ни разумных объяснений. А табличка, поставленная заботливыми клонами, указывает границу зоны, в которой этот эффект проявляется.
– А что случится с человеком, который туда зайдет?
– Проверять никому неохота. Но клоны, наверное, недаром желтую табличку поставили. Пойдемте дальше гулять?
– Пойдем… И много здесь таких зон?
– Много. И не только таких. Это не планета, товарищ капитан‑лейтенант, а психоз. Никто в Объединенных Нациях о такой не слышал. Даже в Глобальном Агентстве Безопасности о ней ничего не известно. По крайней мере лейтенантам. Пришлось назвать Глаголом.
– Плохо работают… Плохо! Ишь Глагол выдумали! Азов, мать его за ногу, Ветер‑Древо‑Зубр‑Игла… И наша, флотская, разведка никуда не годится! Заселенную клонскую планету проморгать – где это видано… Быть такого не может! Понимаешь, лейтенант? Не может быть!
Разговор мы продолжали на ходу, направляясь к западному краю плато. Чтобы Меркулов отчетливо представил себе незавидные перспективы бегства, я хотел показать ему местные достопримечательности. А то ведь по всему было видно: этот субъект сбежит первой же ночью. И сгинет без следа, дурень…
Я вздохнул.
– Това‑арищ капитан‑лейтенант, не верите мне – спросите у старших по званию.
Но Меркулов меня не слушал. Его мысли уже неслись дальше. Причем в том самом направлении, которое я и предугадывал.
– Сколько клонов в охране лагеря? – отрывисто спросил он.
Меркулов вообще говорил отрывисто. Произносил два‑три слова, а потом запинался на секунду – причем в самых неподходящих местах, из‑за чего сбивались привычные русскому уху интонации. Например, свой вопрос он задал примерно так: «Сколько клонов в охране?..» Пауза и вроде бы конец вопроса. А потом неожиданно, с повышением голоса: «…лагеря?»
– Не знаю. С виду цитадель рассчитана человек на сто – сто двадцать.
– Это я понял. Нужны точные цифры. Ты не пытался подсчитать число постов? Количество смен? Не следил, как часто меняются солдаты в дежурных нарядах?
– Как уследишь за ними, если большая часть – клонированные демы?
– Черт… Верно. А сколько офицеров?
– Человек десять. Но это ни о чем не говорит. Подразделение, которое нас охраняет, явно укомплектовано командным составом сверх штата. Десяти человек офицеров хватило бы на три роты – если учитывать, что они обычно ставят на взводы не лейтенантов, а суперсержантов. А тут рота максимум одна. Кроме того – заотары.
– Какого черта?
– Наставники. Как вы могли заметить, нас здесь воспитывают. Их не меньше пяти. Еще минимум три заотара должны быть в любом конкордианском гарнизоне для проведения священнослужений. Это жрецы, эгбады, если выражаться точно.
– Мне плевать, эгбады они или трибады. А сколько пленных в лагере?
– Сейчас – человек сто. Большая часть бараков законсервирована. Но если принять, что один барак вмещает минимум двадцать пять человек, то расчетная емкость лагеря составит… семьсот пятьдесят…
– Не важно. Меня интересует расклад сил на сегодня. С твоих слов выходит – один пленный на одного клона?
– Выходит, так.
– Хреново… Лучше бы пять на одного… И хорошо бы рядовых иметь побольше, а то офицеров подставлять под пулеметы жалко… Тут же все офицеры?
– Да. Причем, за редкими исключениями, офицеры военфлота. Есть и несколько адмиралов. А вот рядовых, сержантов, старшин и мичманов нет.
– Разумно. Младший состав флота должны держать отдельно. И пехтуру отдельно. К земле поближе. – Меркулов почему‑то хохотнул. – Что‑нибудь про лагеря для рядовых слышал?
– Немного. Знаю только, что если всех офицеров нашего военфлота конкордианцы автоматически приравняли к пехлеванам, то рядовой состав – к демам. И наверняка условия в лагерях для рядовых куда хуже, чем у нас.
Тут капитан‑лейтенант, который, кажется, снова перестал меня слушать, воскликнул:
– Постой‑ка! Да это же Наотар!
– Что?
– Да планета, планета эта! Наотар! Как я сразу не догадался?!
– Почему вы так решили?
– Рельеф подходящий.
Это была уже чистая фантазия. «У него что – действительно контузия?» – подумал я и терпеливо возразил:
– Это не Наотар. Поверьте. Я там воевал.
Меркулов не счел нужным скрывать от меня свое недоверие.
– Когда успел?
– В мае прошлого года было столкновение с джипсами. Вы должны были слышать. По его итогам Генштаб издал «Памятку о Наотарском конфликте».
– Читал. Так ты там был? Ты же совсем молодой!
Я вкратце рассказал Меркулову, как меня занесло добровольцем в Экспедиционный Флот «Наотар» прямо с третьего курса Академии.
– Да‑а… А мы в то время гнили от безделья в Городе Полковников. Эх, наш бы «Адмирал Нахимов» туда, мы бы этим джипсам вмазали! А вы на ничью все свели, мир‑ротворцы… Это надо же было придумать – кадетов желторотых в бой послать вместо кадровых офицеров!
О том, что кадровых офицеров в Экспедиционном Флоте было завались, я промолчал. Зачем говорить очевидное? Ну а что таких нервных, как Меркулов, нам только и не хватало в тот страшный час, когда мелкие джипсы копошились вокруг разродившейся домны, я и подавно не сказал. Один лишний выстрел мог тогда привести к тотальной войне с межзвездными бродягами! И – я почему‑то не сомневаюсь – Меркулов в ту минуту открыл бы огонь на поражение. Перестрелял бы новорожденных джипсов, не колеблясь. Вопреки приказу, который он бы «не получил» из‑за «неполадок с оборудованием».
– А вы, товарищ капитан‑лейтенант, где воевали? – спросил я, чтобы увести разговор в сторону.
– Я же говорю, в Городе Полковников сидел! Где воевал?! – вспылил Меркулов. – Вокруг фонарей этих орбитальных фигурял, как папа Карло! Эскадрилью слетывал, м‑мать!..
– Я имею в виду – сейчас. После девятого января.
– А‑а‑а… Так и говори. Про «Адмирал Нахимов» знаешь?
– В общих чертах. Новый ударный авианосец типа «Адмирал Ушаков». Первый полет совершил, кажется, полтора года назад…
– Ты еще ТТХ назови, – скривился Меркулов. – Как с Луны свалился, честное слово… Вам что, про «Нахимова» не рассказывали?
– Секретность кругом. Клоны с нами новостями не делятся, а почти все пленные офицеры здесь сидят дольше меня. Поэтому я про войну мало знаю. Начало встретил на Земле, потом был переброшен в Город Полковников. Там нас спешно обучили пилотированию «Дюрандалей». Из Города Полковников на авианосце «Три Святителя» ходили в рейд на Фелицию. Там меня и сбили. В первом боевом вылете.
– Ты, выходит, из девятнадцатого отдельного? – Голос Меркулова потеплел.
– Так точно.
– Шубина знаю, Бердника тоже. Видел их, дай бог памяти… четыре дня назад… И что же: ты был в том вылете, когда «Атур‑Гушнасп» завалили?
– Был. Вторая истребительная эскадрилья, командир – Готовцев. Мы зенитки на «Атур‑Гушнаспе» подавляли… А скажите, товарищ капитан‑лейтенант, «Три Святителя»… летают? – Я разволновался, будто девчонка на первом свидании. Очень уж важным был для меня этот вопрос. Любой пилот палубного базирования поймет – почему.
– Ничего им не сделается, «Святителям» твоим. Летают. Только низко и медленно.
– Как понимать?
– После того как они вертихвосток этих в Город Полковников приволокли, – не требовалось быть чемпионом Хосрова по общей эрудиции, чтобы догадаться: бравый капитан‑лейтенант величает «вертихвостками» моих милых балерин, – техкомиссия ваш авианосец от боедеятельности отстранила. В полетной палубе вам клоны таких дырок навертели, что через них кофейный сервиз в капитанском салоне было видно. За пару недель «Три Святителя» кое‑как залатали, а потом снова допустили к полетам – но только в качестве стационера. Он сейчас вместе с «Князем Пожарским» на орбите кружится, охраняет.
– Уже есть от кого охранять?
– Будь спокоен. На Восемьсот Первом парсеке такой навруз с бешбармаком вытанцовывается… Так погоди, я тебе про «Нахимова» не рассказал…
Тем временем мы, следуя тропинкой, спустились метров на пятьдесят ниже уровня плато. Здесь, как я уже знал по опыту предыдущих прогулок, пригодная для обитания зона постепенно сходила на нет и начиналось иное. 
Меркулов, ясное дело, по‑прежнему был уверен, что мы находимся в одной из всем известных, обжитых конкордианских колоний – ну разве что в малозаселенной местности. Игра в «ложки» его, судя по всему, ни в чем не убедила. Равно как и мои ссылки на авторитет сведущих офицеров. Ну‑ну.
– Товарищ капитан‑лейтенант, про «Нахимова» потом. Давайте я вам вначале еще кое‑что покажу.
– Ну показывай, – процедил Меркулов.
На том отрезке тропы, где мы оказались, диспозиция была следующая. По правую руку возвышались отвесные скалы с частыми вкраплениями красивого ярко‑зеленого минерала. Кое‑где в просветах между этими нарядными громадинами виднелся край плато. Растительности – никакой.
По левую руку серела щебенистая осыпь, накаленная заходящим на посадку солнцем. У верхнего края осыпи очередная желтая табличка предупреждала умственно неполноценных: «СТОЙ! ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ!» (Учитывая крутизну склона, сворачивать налево было самоубийством и безо всяких аномалий, а уж с аномалиями…)
Осыпь простиралась вниз на несколько десятков метров и упиралась в гряду огромных валунов.
За валунами начинался густой кустарник. Эти растения были уже не завозными, а местными. Видал я когда‑то в Музее Этнографии очень смешной старорусский предмет – веник. Так вот кусты‑аборигены были точь‑в‑точь как воткнутые в землю веники. И расцветки такой же – серо‑желтой, с отдельными оранжевыми веточками. По всему было видно, что фотосинтезом они здесь не очень‑то занимаются.
Ну а прямо по курсу продолжалась тропинка. Она шла с пологим снижением и исчезала между скальными обломками высотой в три человеческих роста каждый. Иначе, как только заложив крутую петлю, протиснуться между этими заковыристыми обломками тропа никак не могла, а потому выходило, что ее продолжения не видно. Она как бы бесследно растворялась в камнях.
На входе в эту узину клоны поставили еще одну табличку– красную. И написали: «ПРОХОДА НЕТ».
– Обратите внимание, товарищ капитан‑лейтенант, на эту надпись.
– Ну.
– То, что на ней написано, – вроде бы неправда. Проход там имеется. И клоны не нашли нужным поставить здесь настоящее заграждение, заминировать тут все, часовых поставить… да тысячу и один способ можно было придумать этот проход закрыть так, чтобы комар не пролетел! Верно?
– Кончай темнить, лейтенант. Что дальше?
– Сейчас будет дальше, одну секундочку. Посмотрите‑ка еще раз внимательно вниз, поверх тех желтых кустов. Склон видите? Заросли там всякие? Обломки кроулера на камнях серебрятся?
– Не слепой.
– А во‑он там, возле обломков, кости белеют. Заметили?
– Да.
– Как по‑вашему, метров двести до них будет?
– Сто пятьдесят.
– Глазомер у вас лучше, – дипломатично соврал я, хотя двести было самой скромной нижней оценкой. – А по вертикали какой перепад? Пятьдесят дадите?
– Да… Слушай, как там тебя, Алексей?..
– Александр.
– Один черт. Саша, пойми: я сюда не скелеты рассматривать пришел! Или потопали дальше, или – обратно! Жарко тут стоять!
«Еще бы, в комбинезоне‑то», – злорадно подумал я. Солнце здесь и впрямь было будь здоров.
– Идемте. Главное, что вы убедились: видимость – отличная, ниже по склону нет ни тучки, ни облачка… А сейчас, товарищ капитан‑лейтенант, официально вас предупреждаю: впереди будет что‑то необычное. Так вы уж не нервничайте.
– Нашел нервного…
Что да – то да.
Я быстро пошел вперед, смело миновал красную табличку, вошел в тень между скалами… Вот сейчас, сейчас…
В левом ухе зашумело, будто бы я приложил к нему морскую раковину. Через секунду зашумело и в правом.
Еще шаг…
Как всегда, в этом месте сознание немного «смазалось», я покачнулся, а когда восстановил равновесие – всё вокруг уже благополучно преобразилось в фирменное здешнее хрен‑знает‑что,  у меня вот только спросить забыло.
Я сделал пару осторожных шажков вперед и обернулся, поджидая Меркулова. Тут он и появился.
С непривычки Меркулов, как я и думал, споткнулся на ровном месте. Я поймал его за руку.
– Это где мы? – спросил он, озираясь по сторонам. И тут же, не теряя присутствия духа, добавил: – Какие‑то фокусы с размерностью пространства? Органический Х‑переход?
А капитан‑лейтенант ничего. Замашки хамские, зато… Зато, как пишут в аттестациях, «обладает комплексом всех необходимых командирских качеств, быстро приспосабливается к переменам обстановки, мыслит дисциплинированно и соразмерно сложности возникающих задач». Примерно так.
– Не могу знать, товарищ капитан‑лейтенант. Но Х‑переход здесь точно ни при чем. Как и та аномалия, где ложки летают, этот эффект находится за пределами представлений современной науки.
Мы с Меркуловым по‑прежнему стояли на той же тропе. На расстоянии вытянутой руки угадывались очертания двух скал, через которые мы прошли.
Все было прежним и в то же время – совершенно другим.
То, что окружало нас, не являлось ни туманом, ни другой разновидностью микроскопической взвеси. Но видимость была ограничена так, будто мы попали в центр грозового облака. Стоит ли говорить, что жгучие солнечные лучи нас больше не допекали?
Были и другие, так сказать, субъективные ощущения. Во рту сразу возник отчетливый металлический привкус. В ушах шумел прибой невидимого моря. В кончиках пальцев слегка покалывало.
За неимением лучших слов мы называли этот эффект, а точнее сказать, совокупность эффектов Мутью.
Я понимаю, что физически это невозможно, но создавалось ощущение, что к каждой десятой молекуле азота и кислорода здесь прицепили по молекуле кремния, из‑за чего произошли великие беды с коэффициентами преломления и рассеивания. Но худшим из всего бедному‑несчастному человеческому сознанию представлялось то, что муть была видна только изнутри! Ни сверху, при взгляде с плато, ни в упор, с двух шагов, ничто не намекало на эти долбаные оптические чудеса! Недаром я показывал Меркулову приметные ориентиры ниже по склону, ой недаром!
Он это тоже понял.
– Слушай, тут что, так до самого низа?.. До подножия горы?
– Хуже. Тут это дело слоями. Слои разные.
– А тот разбитый кроулер, что ты мне показывал, на самом деле внутри этого? 
– Конкретно тот кроулер – да. Ну что, достаточно для первого раза? Пойдем обратно?
– Нет, погоди. Какая высота горы?
– Это еще один интересный вопрос. От уровня океана – если здесь вообще есть всепланетный океан, в чем я не уверен, – неизвестно. Клоны, наверное, знают, мы – нет. Когда глядишь с восточной части плато, кажется, что перепад высоты до долины – метров четыреста–пятьсот. С западной части плато дна ущелья не видно, потому что мешают скалы и растительность. Но если продолжить спуск по этой тропе – насколько хватит смелости и сил, – то субъективный перепад высоты никак не менее двух километров. Правда странно? Вы можете представить себе, как должно выглядеть в таком случае дно ущелья, которое тянется вдоль подножия? На трех километрах – перепад высоты полтора километра! Это в среднем сорок пять градусов постоянного уклона!
– Выходит, кто‑то из лагеря спускался вниз? Спускался? – Меркулов схватил меня за плечо, так он разволновался.
– Да. Злочев, лейтенант ГАБ, отправился туда, как только сообразил, что его никто в лагере силой не держит. Он был уверен, что, раз есть тропа, рано или поздно она куда‑нибудь да выведет. Рассовал галет по всем карманам, прихватил из пищеблока чайник с питьевой водой – и пошел.
– Ну и?
– Дошел. Насчитал восемь слоев вот этого. – Я обвел рукой фиктивный «туман» вокруг нас. – Мы называем его Мутью. Там, пониже, стоит несколько клонских автоматических станций.
– Боевые?
– Скорее научно‑исследовательские. Злочев видел ручей, в котором вода была как желе. То есть совершенно не вода. От одного слоя Мути к другому сильно скачет давление. Из‑за этого Злочев чуть не погиб. Вообще, если бы его клоны назад не притащили, мы бы с ним больше не разговаривали.
– Отправились в погоню?
– Куда там! Им без разницы. Ушел – и иди себе. Спасибо каперангу Гладкому. У него хорошие отношения с майором Шапуром, комендантом лагеря. На почве фехтования сошлись. Так вот через сутки после исчезновения Злочева они с Шапуром пофехтовали, как обычно, а майор и говорит: «Жаль вашего лейтенанта. Мы же предупреждали, что уход с плато равносилен смерти. Написано же специально по‑русски: прохода нет! А вы все лазите, как будто читать не умеете». Гладкий об уходе Злочева знал. Но он не думал, как и все они тогда, что здесь действительно так уж опасно. Гладкий к нему с расспросами, а Шапур отвечает: «Я не имею права распространяться о реальных параметрах местных аномалий. Но вы пехлеван и вообще человек хороший. Так и быть, одну безобидную цифру назову: чтобы достичь ближайшего источника питьевой воды, надо пройти двести семь километров. Из них около сорока километров – Муть. Вдобавок к этому – аномальные зоны. Даже если вашему лейтенанту голову не оторвет тем, что мы называем пробоем,  если его не сожрут слепни,  если не убьет повышенное давление, он все равно погибнет от жажды».
Тут Меркулов меня перебил:
– Но клоны как‑то здесь ходят! Или ходили по крайней мере! Кто‑то же тропу протоптал!
– Правильно. То же самое Гладкий спросил у майора. Шапур ответил, что на планете раньше велись интенсивные исследования…
– Ну еще бы!
– …И в результате ценой долгих проб и ошибок здесь были построены дороги и кое‑какие объекты. Космодром, например. А в местах сгущения аномалий удалось проложить только пешие условно безопасные маршруты. По которым двигались экспедиции в специальных герметичных костюмах, с кучей разного снаряжения. Воду им забрасывали вертолеты. Что не всегда удавалось. И даже в этих хорошо обеспеченных, отслеживаемых с орбиты экспедициях без жертв не обходилось…
– Понял. Короче, этот твой Гладкий уговорил коменданта лагеря, и добренький клон послал за Злочевым своих людей?
– Да. У них в цитадели есть несколько легких скафандров. Они спустились по тропе – главное, прошли через один мерзкий слой, где давление в три с лишним атмосферы, – и нашли Злочева в полной отключке. Притащили в лагерь и даже кое‑как откачали. А нам объявили, что это было в последний раз. Ни при каких условиях они за беглецом больше не отправятся. У нас от побега отказались сразу четыре группы. Это только из тех, о которых мне точно известно, что побег готовился.
– Так что – Злочеву за побег вообще ничего не было?
– Вы еще не знаете клонов. – Я улыбнулся. – С юридической точки зрения, Злочев не ударился в бега, а «ходил на прогулку». Но ведь из‑за своей «прогулки» он пропустил несколько занятий и молитв, то есть нарушил дисциплинарный регламент! Вот за это его и посадили на пять суток в изолятор.
Меркулов хохотнул.
– Да‑а… дисциплинка… Ладно, хватит языками чесать. Хоть убей, хочу своими глазами еще один слой увидеть. Идем?
– Ну давайте. Только учтите: нас с вами тоже в изолятор посадят, если мы через полтора часа не вернемся. А без ужина так точно останемся. Поэтому дойдем до кроулера – и сразу назад.
– Договорились.
Не могу сказать, чтобы Меркулов мне нравился. Скорее даже наоборот. Но одного у него не отнять: был он человеком храбрым, даже самоубийственно храбрым.
Вот что случилось под занавес той нашей прогулки.
Мы прошли первый слой Мути и погрузились во второй, в целом подобный первому, только в нем к «туману» добавились еще столбики розового свечения – штука безопасная, но поначалу пугающая. На Меркулова они не произвели впечатления, и он уговорил меня пройти еще чуть‑чуть вперед. Мы спустились по тропе на несколько лишних метров и вышли из второго слоя.
Там была такая площадка каменная, довольно живописная, но уже основательно замусоренная окурками. Дальше этой площадки после случая со Злочевым никто не ходил. Все, кто спускался с плато, курили здесь раз, курили другой – и поворачивали обратно.
Легко догадаться, как мы называли это место. Правильно: Курилка.
Вокруг Курилки росли стройные грибные хвощи, напоминающие молодые кипарисы, обвешанные бурым серпантином, а в центре… в центре находилось крошечное озерцо. Над тем, почему оно не высыхает, все мы устали ломать голову, ведь глубины в нем на глаз было – по колено. И – ни родника, ни ручейка, которые бы это озерцо питали.
Вода там была вроде как обычная – вовсе не серое желе, о котором рассказывал Злочев. Но цвет… Цвет– как у тех изумрудных минералов в жилах, которые здесь повсюду перли из горной породы. Ярче купороса.
Ни пить, ни даже прикасаться к этой воде никому из нас не приходило в голову.
Когда мы с Меркуловым вышли на площадку, я по привычке закурил. Затянулся, поглядел по сторонам. Прикинул, что на ужин мы еще можем успеть – надо будет только сразу по выходе из верхнего слоя Мути припустить бегом.
В общем, я немного отвлекся. А когда до меня дошло, что Меркулова рядом со мной больше нет и я резко обернулся, то обнаружил, что капитан‑лейтенант сидит на корточках над озерцом. А из его сложенных лодочкой ладоней капает ядовито‑зеленая вода.
– Нет! Ни в коем случае! Не пейте!
Куда там!
Меркулов сделал несколько глотков, а остатками воды умылся.
– Дрянь, – сказал он, подымаясь на ноги. – Как мел с йодом. Но пить можно. Понял, лейтенант?
И пока я, остолбенев, соображал, как бы поскорее устроить психу промывание желудка, Меркулов продолжил:
– А раз пить можно здесь, почему дальше нельзя? Злочев говорил, что вода в ручьях, как желе? Очень хорошо. Значит, ее надо не пить, а есть. Только и всего!
– Но комендант лагеря… – пролепетал я.
– Ребята, я вас не понимаю, – задушевно сказал Меркулов. – Почему вы так легко согласились, что какой‑то клонский майор‑недоучка умнее, чем вы, кадровые офицеры российского военфлота?

Глава 2
Таня

2616 г. 
Кенигсберг, Российская Директория 
Планета Земля, Солнечная система 

– У Таньки ужасный характер!
Так говорили Танины одноклассники. Так считали Танины учителя.
Когда Таня поступила на факультет истории внеземных культур, эстафету подхватили одногруппники и преподаватели.
Словом, «характер» прямо‑таки преследовал Танечку Ланину. И совершенно непонятно было, куда от этого характера деваться.
Когда после окончания университета Таня устроилась на скромную должность лаборантки в Кенигсбергский научно‑исследовательский институт ксенологии (КНИИК имени Ю. Кнорозова), вместе с ней в сектор полевых исследований (именовавшийся попросту Лопатой) поступил и ее пресловутый «характер».
– Эта новенькая – она такая странная, – заметила аспирантка третьего года Жанна Скрябина, недовольно морща свой царственный носик.
– В смысле? – Старший научный сотрудник Оленька Белая неохотно оторвалась от зеркала, спрятала в косметичку тюбик жидкой помады кораллового цвета и вопросительно посмотрела на Жанну.
– Я к ней со всей душой, а она…
– А она? – Оленька снова уставилась в зеркало и принялась поправлять прическу.
– Что – она?
– Понимаешь, я думала ее пригласить сегодня… Ну, на сабантуй. Сказала, заходи вечером в «Палисад», выпьем абсенту, потанцуем… Тем более повод есть и все такое… А она сказала, что танцевать не умеет, абсента не пьет и мне не советует. Причем с таким видом! С таким видом! – Голос Жанны звучал обиженно.
– Мало ли… Может, она и впрямь абсента не пьет… Потому и на сабантуи наши не ходит.
– А мы кто, получается? Алкоголички, что ли? Она на это намекает, да? Вот ты мне скажи – на это она намекает?!
– Да кто ее разберет, твою Таню, – пожимала плечами Оленька. – Она такая невоспитанная! А впрочем, чего ты хочешь от девушки с планеты Екатерина? Это же богом забытое место! Как ее вообще угораздило в университет поступить… Вероятно, по программе какой‑нибудь. Что‑нибудь вроде «Гуманитарные инициативы – жителям дальнего Внеземелья». Внеземельники эти, говорят, даже экзамены вступительные не сдают, их так просто принимают, для процентовки…
– И где только высокомерия этого набралась, выскочка инопланетная… – поддакивала подруге Жанна.
Нет, Таня Ланина не была высокомерной. Она была стеснительной. И немного замкнутой.
Разговоры с коллегами требовали от нее настоящего мужества. И всякий раз, когда нужно было это мужество проявить, Таня совершенно забывала про вежливость.
Впрочем, кое в чем Оленька и Жанна были правы: планета Екатерина, на которой родилась и выросла Татьяна, действительно сыграла здесь свою роковую роль.

До десяти с половиной лет круг общения Тани ограничивался ее родителями, Иваном и Неонилой Ланиными, старшим братом Кирюхой (который, впрочем, учился в спортивном интернате и дома бывал нечасто), а также двумя сотнями мафлингов, исконных представителей фауны планеты Екатерина.
Родители Тани руководили звероводческой фермой.
Ферма специализировалась на мафлингах, каковые на языке биологической науки именовались maflingi ovaferra.
Над главным корпусом фермы гордо реял российский триколор, да оно и неудивительно: заведение находилось на балансе Министерства Здравоохранения РД.
В двухэтажном доме из желтого ракушечника, пристроенном к северному крылу фермы, Таня Ланина и провела детство.
Мафлинги были ужасно прихотливым видом. Нигде, кроме средних широт планеты Екатерина, они нестись не желали.
Даже содержание в земных зоопарках мафлинги переносили из рук вон плохо – линяли, теряли интерес к противоположному полу, болели и скучали. Да еще и смотрели на посетителей с такой безысходной тоской, что особо впечатлительные дети начинали тут же, возле стеклянных вольер с грозными предупреждением «животных не дразнить и не расстраивать!», навзрыд плакать от жалости «к бедненькой белой крыске» и проситься домой.
Строить фермы на удаленных, слабо колонизованных планетах вроде Екатерины – затея дорогая и трудоемкая. Но земляне строили. Для этого у них были причины.
Из яиц мафлингов – продолговатых сизо‑серых крапчатых – производился препарат сенокс, многократно повышающий стойкость человеческого организма к перегрузкам. Сенокс также существенно облегчал акклиматизацию к условиям колоний, которые хотя и устраивались в основном на планетах 3‑го класса (то есть землеподобных), но каждая из них отличалась от Земли как дикий зубр от домашней коровы.
Сенокс был в тысячи раз дороже белужьей икры. В сотни раз дороже платины.
И все равно число частных лиц и организаций, готовых платить за сенокс баснословную цену, с годами не уменьшалось.
Над тем, чтобы синтезировать препарат, не уступающий натуральному сеноксу, бились десятки лабораторий (в одной только Москве – четыре). Увы, напрасно. Может быть, потому, что чудеса вообще не бывают синтетическими?
А ведь препарат и впрямь был чудесен. Пилоты, прошедшие курс терапии натуральным сеноксом, нормально переносили кратковременные перегрузки до 12 g без потери сознания.
Конечно, с матерком выползая из испытательной центрифуги, они не плакали от счастья и не кричали от удовольствия – мол, что за прелесть эти перегрузки, хотим еще! Но болевые ощущения у них почти отсутствовали, сознание сохраняло ясность, не уходило в «красный туман».
Нет, заменители сенокса такого эффекта не давали. Точнее, они не давали никакого эффекта.
И кому становилось легче от того, что формула искусственного сенокса в точности соответствовала формуле натурального? Или от раздававшихся на каждой конференции по фармакопее клятв заслуженных академиков в том, что не за горами день, когда тайны сенокса будут вырваны у природы?
Ну, уж по крайней мере не пилотам.
Поэтому правительства, разуверившиеся в возможностях химии, дружно раскошеливались на разведение ценных мафлингов в естественных условиях. Сдача в аренду угодий на Екатерине, целиком принадлежавшей Российской Директории, ежегодно приносила в казну доход, сравнимый с доходом от налогов со всего прибалтийского игорного бизнеса.
А на самой Екатерине простые труженики вроде Таниных родителей обихаживали привередливых мафлингов, чтобы те откладывали побольше ценных яиц.
Самка мафлинга приносила по одному яйцу в четыре месяца. А вот внимания к себе зверьки требовали ежедневно.
В обязанности Тани, помимо надзора за кормлением и поением животных, входила их чистка и обласкивание – без ежедневной порции поглаживаний мафлинги откладывать яйца категорически отказывались.
Таня вдохновенно вычесывала белую хрусткую шерсть мафлингов костяным гребешком, играла с ними в их грубые лесные игры, разнимала свары самцов из‑за самок и как могла участвовала в жизни звериного коллектива.
Когда Тане было восемь лет, мафлинги приняли Таню в свой прайд.
Именно из‑за мафлингов Таня так неохотно, неумело сходилась с людьми.
Ведь они в отличие от людей общались телепатически. У этих чувствительных и своенравных животных вообще не было голосовых связок. Мафлинги общались мыслеобразами – и между собой, и со своими хозяевами.
«Хочется свежего проса! И морковки!» – просил мафлинг, и Таня шагала к пульту автоматизированного кормораздатчика.
«У меня болит яйцеклад! Скорее смажь его этой пахучей коричневой гадостью!» – требовала молодая самочка. И Таня откупоривала пузырек с препаратом «Заживин GR» (то есть для существ с метаболизмом типа GR).
«А правда, я красивый?» – интересовался мафлинг‑вожак, и Таня бежала за фотоаппаратом, чтобы запечатлеть пушистого красавца для альбома.
Фотографироваться мафлинги любили. В архиве Таниных родителей хранилось около двух тысяч снимков – столь же милых, сколь и однообразных.
Неонила Ивановна с двумя малолетними «белявками» на руках.
Дошкольница Таня в джинсовом сарафанчике, улыбаясь во весь беззубый рот, ведет «белявок» на прогулку.
Иван Ланин задает мафлингам витаминизированный корм, а прямо над ним красуется транспарант, заказанный к 23 февраля: «Здоровье мафлингов – боеспособность армии и флота!»
И действительно, отказать мафлингам в некой специфической фотогеничности значило пойти против истины.
Если глядеть на них сверху, они походили на больших, ростом с барсука, глазастых морских свинок белого колера.
А вот ножки, брюшко и нижняя поверхность шеи мафлингов были покрыты аккуратными серо‑желтыми роговыми пластинками, плотно пригнанными одна к другой.
Астрозоологи утверждали, что своеобразная внешность мафлингов – помесь броненосца с морской свинкой – обусловлена эволюцией этого вида (любой школьник знает, что «эволюцией» можно объяснить практически любую несуразицу). Дескать, миллионы лет назад, когда мафлинги еще только формировались как отдельный биологический вид, на планете Екатерина произошло резкое потепление климата и стало нестерпимо жарко. Настолько жарко, что не будь на ногах и брюшках мафлингов этих ороговелых пластинок, зверьки просто не смогли бы более выбираться из влажного тропического леса к базальтовым берегам местных рек, добела раскаленных взбесившимся солнцем. А выбираться туда мафлингам было совершенно необходимо: брачные игры, равно как и спаривание, проходили у них в пресной речной воде, причем при температуре не менее 28 градусов. С течением времени жара отступила, а вот пластинки – остались.
Яйца мафлинги откладывали в кучи прелых листьев дерева ламама. Там же, во влажной лиственной утробе, спустя два месяца из яиц, по прихоти природы лопавшихся в один и тот же час, с точностью до пары секунд, появлялись на свет малыши.
Новорожденные мафлинги походили на червяков. С достижением отрочества они начинали смахивать на крохотных жабовидных крокодилов. Лишь спустя полгода на их спинках проклевывалась нежная белая шерсть, тогда же отпадал атавистичный кожистый хвост, а спустя еще полгода их туловища начинали приобретать милые сентиментальному глазу гуманоида пухленькие очертания…
Следить за этими метаморфозами маленькой Тане было интересно. Она часами не вставала с табуретки, наблюдая за тем, как крокодильчики‑вегетарианцы учатся рыть себе норы в песчаном полу отсека для молодняка…
Неудивительно, что на чтение книжек про Колобка, Винни‑Пуха, волшебника Звезденция и на забавы с другими детьми у Тани просто не оставалось времени.
Да что там Винни‑Пухи со Звезденциями! Завозившись с пластинчатыми друзьями, Таня частенько забывала пообедать и поужинать.
В один из таких разов Таня, неожиданно обнаружившая, что смертельно голодна, взяла да и выпила одно надтреснутое яйцо мафлинга, отбракованное роботом‑сортировщиком…
Вскрывать яйца самостоятельно было строжайше запрещено. Об этом твердили и родители, и забранные красной рамочкой «Правила поведения зоотехника» – они висели на стене укрытого прелыми листьями вольера, где неслись мафлинги‑трехлетки.
Но Танин любимчик – мафлинг по имени Гуся – обнадежил девочку. Мол, от одного свежего яйца ничего ужасного с ней не случится. А яйцо ведь все равно пропадет – поврежденные яйца отправлялись прямиком в утилизатор.
Ничего «ужасного» и впрямь не случилось.
По вкусу яйцо мафлинга напоминало печеный шампиньон, ставший вдруг жидким.
Правда, после этого ужина, который Таня затем неоднократно повторяла, она перестала бояться высоты и скорости, приобрела выносливость сержанта осназа и стала еще более замкнутой.
Впрочем, сама Таня приняла эти перемены как должное. Подумаешь высота! Чего в ней страшного? То ли дело переливчатые кусколопендры, которые так и шастают между камнями у воды. Укусила тебя такая – и ты в коме. Не успели вколоть антидот за ближайшие двенадцать часов – покойник.
Родители же Тани замечательных изменений в физиологии девочки и вовсе не заметили.
Слишком уж они любили смотреть визор.
Особенно программы «Homo ludens», «Оборонлото» и «Твой звездный шанс». Во время этих замечательных шоу зрители с помощью устройства дистанционных платежей делали настоящие ставки и, случалось, выигрывали настоящие деньги…
А когда Таня все же пошла в школу (а пошла она сразу в пятый класс, экстерном сдав несложную программу первых пяти), ее ждало ужасное открытие: оказалось, что все люди, а не только брат и родители, общаются исключительно словами.
Выходило, чтобы ладить с людьми, нужно ужасно много слов! И притом подбирать их требуется тщательно и долго…
Но самым печальным Тане показалось то, что люди в отличие от мафлингов были склонны все время понимать превратно слова, подобранные с таким тщанием. А затем – обижаться.
Три года ушло у Тани на то, чтобы «стать как все», научиться смеяться, когда шутят, и завести подругу.
Первое она освоила где‑то на оценку «3». Второе – на «4».
А вот подружилась она на все «5».
Красавица и умница Тамила Мезенцева, младшая дочь мэра города Северо‑Восточный, столицы яйценосного промысла, стала ее альтер эго.
Именно Тамила, подающая надежды воспитанница хореографической студии при Театре юного зрителя, сделала из брюнетки Тани платиновую блондинку при помощи дешевого препарата «Белёк».
«Пацанам всегда нравятся блондинки! А крашеная или нет – они все равно не разбираются!» – приговаривала Тамила, покрывая длинные черно‑коричневые пряди Таниных волос ядреной лиловой химией.
Она же преподала нелюдимой Тане азы поведения в компании одноклассников. И хотя компании Таня полюбить так и не сумела, Тамилины уроки ей все же пригодились.
Когда Таня и Тамила перешли в девятый класс, на таинственных, поросших жизнерадостной изумрудной растительностью курганах, которые были единственной ландшафтной достопримечательностью города Северо‑Восточный, начались археологические раскопки.
Казалось бы, какое дело дочери фермеров до каких‑то там остатков древних, да еще и внеземных, цивилизаций?
Однако Таню тянуло туда – к передвижным лабораториям с эмблемой группы «Археологика» – как магнитом.
Впервые ступив в желтую канавку свежего раскопа, где суетились мелкие роботы с короткими трубчатыми хоботами – они снимали песок и глину с древних камней (чуть позже она узнает, что археологи зовут их «пылесосами»), – Таня отчетливо ощутила: «Мое! Никому не отдам!»
С этим глубоким и правдивым ощущением не могла сравниться радость от возни со славными, но глупыми мафлингами. Что уж говорить о прочих убогих увеселениях провинциальной Екатерины?
Очень скоро археологи притерпелись к обществу стеснительной высокой девушки в синей школьной форме с длинной платиново‑белой косой, свернутой кренделем на затылке.
Школьница осторожно расхаживала по их владениям и с жадностью губки впитывала в себя все, что вокруг происходило.
Случалось, она даже отваживалась задать вопрос какому‑нибудь старшему помощнику младшего ассистента. А потом, краснея и бледнея, выслушивала сбивчивый ответ.
Спустя месяц Таню и вовсе начали принимать за свою. Ей даже разрешили присутствовать на летучках, а потом и на семинарах, которые время от времени члены группы профессора Каурина устраивали для учителей истории, заезжих любопытствующих с научными степенями и местных лекторов общества «Наследие».
А еще через месяц Таню допустили к горячим раскопам вместе с аспирантами первого года. В знак особого расположения ей доверили наклеивание говорящих бирок на свеженайденные артефакты (на языке полевой археологии данная операция помпезно именовалась «первичной классификацией»).
Таким образом, Таня Ланина сделалась для спаянного коллектива группы «Археологика» чем‑то вроде полезного приложения к знаменитым екатерининским курганам.
С точки зрения умудренных опытом археологов Таня являлась идеальной помощницей. Она была молчалива, замечательно заваривала чай, не претендовала на дефицитное спиртное и совершенно ничего не требовала за свою помощь.
Некоторые неженатые члены экспедиции даже пробовали за Таней волочиться. Но были пристыжены строгим профессором Кауриным.
«Товарищи мужчины, имейте в виду! Замеченных в связях с несовершеннолетними увольняю без выходного пособия!» – заявил Каурин на одной из летучек.
«Товарищи мужчины» поняли своего руководителя правильно и сделали выводы.
Спустя год экспедиция, несолоно хлебавши, возвратилась в родной Новосибирск (Земля, Солнечная система). И хотя курганы оказались совершенно бесплодными в плане сенсационных находок (на профессиональном жаргоне археологов – холостыми), Таня со всей категоричностью, свойственной ее возрасту, осознала, что не сможет жить без ксеноархеологии.
Именно так: не сможет жить.
– Ты что, с катушек съехала, дорогая моя? Лететь? На Землю? В Кенигсберг? Учиться? Чтобы изучать черепки от ночных горшков, в которые альтаирские головоноги нужду справляли? – вопрошала Танина мама, тараща на дочь свои водянистые глаза.
– Только через мой труп! – заявлял Танин папа, авторитетно укладывая свою тяжелую ладонь на обеденный стол. – Вон поступишь в педагогический, если тебе так неймется… Поучишься годика четыре, замуж выйдешь, распределишься… Потом детишек будешь учить… Чем плохо‑то?
– Да ты своей головой только подумай, откуда такие бабки, сестренка? Ты хоть знаешь, сколько билет стоит до твоего Кенигсберга? А еще обучение? Тоже ведь подумай: задаром кто тебя учить будет? – старательно подражая отцу, гундосил брат Кирюша, осваивающий специальность оператора перерабатывающего комплекса на ближайшей сенокс‑фабрике.
Но Таня была непоколебима. Она даже взялась ожесточенно спорить, доказывая свою выстраданную правду. Чем повергла родителей и брата в состояние, близкое к ступору.
В самом деле, Таня, та самая Таня, от которой ничего, кроме «да, мам» и «нет, мам», обычно не услышишь, теперь читает родителям лекции!
– Во‑первых, дорогой мой братик, – объясняла Таня, – если я сдам экзамены на «отлично» и пройду по конкурсу, платить за обучение не придется. У нас, в Российской Директории, обучение в университетах бесплатное. Если только ты не полная бездарь, конечно. – На этом месте Таня со значением глянула на брата, который скорчил в ответ кислую рожу.
– Ну а во‑вторых что? – с издевкой спросил Кирюха.
– А во‑вторых, скоро я стану совершеннолетней! И никто не сможет мне ничего запретить!
– Запретить‑то мы, может, и не сможем, – хитро покручивая ус, заметил папа. – Но и денег на билет не дадим. Подумаешь профессию себе придумала. Ксеноархеолог! Да кому сейчас эти археологи нужны? Тем более «ксено»? Уж лучше бы на что‑нибудь жизненное выучилась. Хотя бы на врача, как дедушка… Короче, на баловство свое денег даже не проси!
– И не надо мне ваших денег! Сама заработаю! – часто дыша, воскликнула Таня. – И все равно поеду!
– Да что ты заладила, как робот, поеду‑поеду. – Танина мама строго поджала губы. – Да у тебя же в табеле одни тройки! Воображаешь из себя тут непонятно что… Понавыдумывала разного… Ты и диктанта‑то простого не напишешь! Я уже не говорю про математику или что там у них сдают…
Последнее было горькой правдой. Хотя экзамен по математике для археологов был незатейливым, он все‑таки был. Куда ж археологу без расчета объема усеченной пирамиды? Да никуда!
И с этой горькой правдой Танюше предстояло что‑то решить.
Ведь чтобы поступить в университет – и не какой‑нибудь завалящий, колониальный, а настоящий, земной, Кенигсбергский (его Тане горячо рекомендовал профессор Каурин), – одной любви к истории и археологии мало. Нужны знания.
В первый же день летних каникул, отделявших Таню от последнего, выпускного, класса, она приняла важное решение. Отныне и до поступления – у нее десятичасовой учебный день. Без выходных!
Библиотека, программы‑репетиторы, курсы дистанционного обучения по всемирной истории, теории колонизации, культурологии культурсозидающих рас, латыни, живым языкам Великорасы и обязательно углубленный курс литературы и русского. И пусть голова к вечеру гудит, а глаза слезятся. Ради заветной мечты можно и потерпеть.
А как же мафлинги? Милые пушистые звери?
К черту милых и пушистых!
В конце концов, кормить и ласкать мафлингов смогут и папа с мамой. Ведь именно они получают за это деньги!
К концу учебного года в аттестате Татьяны Ланиной, выпускницы 11 «Б» класса средней школы № 14 г. Северо‑Восточный планеты Екатерина, осталась всего одна тройка. Да и та по астрономии.
Однако родители не сдавались.
– Ладно, учебу ты, допустим, подтянула, – говорила мама, повязывая косынкой голову, утыканную аэробигуди. – И, допустим, теперь мы все видим, что у тебя серьезные намерения… Но…
– Что «но»? – сверкая зелеными глазами, спрашивала Таня.
– Но… Как бы объяснить… Видишь ли, доченька… Денег у нас все равно нет… – потупился отец.
– Как это – нет? А сбережения? У вас же есть сбережения? Ведь я же знаю, вам платят нормальные деньги! – задыхаясь от распирающего ее возмущения, говорила Таня.
– Жизнь – сложная штука… – почесывая недобритую скулу, протянул отец. – Были денежки – и сплыли.
– Но куда они могли сплыть?! Ведь мы же ничего не тратим! Никуда не ездим! Ничего не покупаем! Я второй год в одних джинсах хожу. Живем тут… как… просто как сычи какие‑то! У нас даже машина одна на всех!
– Видишь ли, дорогая Таня… В последний раз нам с мамой ужасно, просто даже мистически не повезло! Мы тебе не говорили, чтобы тебя не расстраивать…
– Что значит – не повезло? – насторожилась Таня.
– Еще весной мы с мамой решили поставить на шесть из пятидесяти двух в «Оборонлото»… Программа проверенная, люди выигрывают все время, в газетах о них пишут… И комбинация была верная! Совершенно надежная, стопроцентная… Мы играли по системе! Но нам… Нам просто не подфартило! Проиграли мы, в общем. Получилось, что четыре тысячи терро… Черт его разберет, как оно получилось? – Отец снова спрятал глаза.
– Мы даже должны остались… Немножечко. – Неонила Ланина поднесла к увлажнившимся глазам носовой платок. Бигуди делали ее похожей на пупырчатого мегацефала с планеты Тэрта.
– То есть вы все просадили, да? Все просадили? Все до последнего терро? – Таня не верила своим ушам.
– Можно и так сказать, – сухо кивнул отец.
– Да у нас тут не ферма, а просто казино какое‑то! – Таня едва сдержалась, чтобы не расплакаться.
Однако мораль была проста: денег на билет «Тургенев – Зеленоградск» предстояло еще добыть.
Но где добыть полторы тысячи терро за один месяц?

Решение пришло к Тане внезапно.
Воскресным утром она надела тонкое белое платьице в горошек и лакированные босоножки на высоком каблучке. Заплела волосы в две косы, взяла допотопную театральную сумочку (мамину) и отправилась в парк культуры и отдыха им. К. Шульженко.
В ту его часть, где за стеной вековых деревьев высился единственный взрослый аттракцион – русские горки.
Это сооружение, видное за сорок километров невооруженным глазом, было второй достопримечательностью города Северо‑Восточный после исторических курганов. А по числу желающих на них поглазеть горки оставляли курганы далеко позади.
Понять туристов было легко: высота центральной опоры составляла пятьсот метров восемьдесят шесть сантиметров. Девять мертвых петель диаметром по полсотни метров каждая, шестивитковый «штопор»… Эх, да что там говорить!
Никогда не видать бы инопланетному захолустью такого экстремального аттракциона, если бы товарищ Поспелов, экс‑мэр города Северо‑Восточный, во дни своей босоногой юности не работал смотрителем знаменитого московского парка развлечений «Юность», где разве только в космос желающих не запускали.
Господин Поспелов знал толк в развлечениях для народа. Вступив в должность мэра, он первым делом заказал для города «Бодролет» – самую продвинутую модель русских горок из настоящих ужгородских комплектующих.
«Бодролетом» это чудо техники звалось неспроста: считалось, что тех, кто благополучно – не облевав соседей и не сорвав голосовых связок – доехал до конца, бодрость духа не покидает три дня и три ночи…
Табличка у кассы сообщала: к катанию на «Бодролете» допускаются только лица, достигшие пятнадцатилетнего возраста.
По большому счету, возрастной ценз можно было смело доводить до двадцати. Ведь «Бодролет» был забористым развлечением. Даже у бывалых смельчаков кружилась голова и подкашивались ноги. Иные девушки после заезда так и вовсе начинали плакать и биться в истериках. А бумажными пакетами с отторгнутым содержимым желудков были забиты все окрестные урны.
Впрочем, любители поездить на «Бодролете» не переводились. Уж очень скудным по части культурного досуга местом был город Северо‑Восточный.
Помимо школьников старших классов, к числу завсегдатаев аттракциона относились солдаты срочной службы из соседней учебки. Взлетая на высоту сотен метров и ввинчиваясь штопором в землю, потенциальные пехотинцы Вованы и Толяны представляли себя пилотами‑истребителями, штурмовыми десантниками, воздушными эквилибристами…
Популярным развлечением среди солдат были споры на предмет того, кто сколько заездов потянет без перерыва – то есть не выходя из вагончика. Спорили, естественно, на деньги.
Кататься на «Бодролете» больше двух раз подряд строжайше запрещалось правилами парка. Но смотритель аттракциона отставник Палпалыч глядел на солдатские забавы сквозь пальцы. «Дело ж молодое!» – говорил он, объяснительно разводя руками.
Просил только «не хыркать» без пакета.
Абсолютный рекорд, установленный кадровым сержантом Айрапетяном, составлял шесть заездов. То есть в общей сложности тридцать шесть минут непрерывной тошниловки.
Солдаты топтались возле касс, заключали пари, обсуждали недавний подвиг Айрапетяна, а также специальные техники, которыми он якобы пользовался во время установки рекорда («Главное – глаза не закрывать и не жрать перед этим делом!»). Они примеряли на себя роли покорителей аттракциона, тянули из жестяных баночек слабоалкогольную газированную гадость с романтичным названием «Светлая грусть» и умеренно сквернословили.
– А я, слышь, на тех выходных четыре раза сделал, только так! И нормальненько! – хвастался солдат, лицом похожий на утенка, а комплекцией – на аиста.
– Тоже мне, – хмыкал его рослый, стриженный под ноль товарищ. – Четыре – это не номер. Вот я почти пять на День Города сделал!
– Почти не считается…
– Не понял? – с угрозой осведомлялся первый.
– Вот ты с девушкой когда… ну это… Ты же не говоришь, что ее почти того?
– А чего? «Почти того» – это все равно что «того»! – сально улыбался стриженый.
– Вы говорите загадками, друзья мои, – вступал в разговор сержант, любуясь своими до блеска начищенными ботинками. – «Того», «сего»… Между прочим, для обозначения интимных отношений между мужчиной и женщиной в русском языке имеются специальные слова!
– Только они, по‑моему, непечатные… – ухмылялся «утенок».
Когда очередной содержательный спор зашел в тупик, к солдатскому коллективу причалила симпатичная школьница. На ней было ситцевое платье в горошек и лакированные босоножки. Часики на черном кожаном ремешке подчеркивали тонкость ее запястий.
– Какие сегодня ставки? – деловито осведомилась школьница, нервически обтрепывая ремешок своей театральной сумочки.
– В банке триста терро, мадемуазель, – возвестил сержант, бесцеремонно разглядывая подошедшую. – Они достанутся тому, кто сделает на «Бодролете» шесть раз и… не… как бы это поделикатнее выразиться…
– И не сблюет, – уточнила Таня.
– Именно!
– Тогда я  сделаю шесть!
Двое рядовых недоверчиво присвистнули.
– Поспорим? – Девчонка нахально уперла руку в бок и с вызовом посмотрела на сержанта.
– Давай‑давай, сопливая, – вполголоса процедил тот.
Вскоре сетчатая ограда «Бодролета» была уже густо облеплена любопытным народом – солдатами, молодыми рабочими с космодрома, праздношатающимися мальчишками и обычными ничем не примечательными горожанами, вышедшими в парк на воскресный моцион.
Смотритель аттракциона Палпалыч ерзал на своем насесте и недовольно хмурился.
Он не одобрял поведения девчонки – ведь то, что она собиралась вытворить, было совершенно против правил!
А вдруг школьницу кондрашка хватит на пятисотметровой высоте? Причем не на шестом заезде, а на самом первом? Ведь вагончик‑то прозрачный – и сверху, и снизу. Бывали уже такие случаи, между прочим!
Но девчонка проявила бабское упрямство и мужскую волю к победе.
Покупая шесть билетов, она просто‑таки сверлила его взглядом! Она возмущалась и совала ему под нос справку из поликлиники со свежими голограммами печатей. Мол, здорова. И физически, и психически. Да и солдаты тоже наседали…
Но главное, самому Палпалычу тоже было любопытно, чем кончится пари.
Ведь не каждому мужику под силу выдержать даже три раза (если только он не пилот какой‑нибудь, там у них всякие тренажеры). И уж кто‑кто, а Палпалыч это знал совершенно доподлинно.
«Эх, не случилось бы беды», – вздохнул бывалый отставник и нажал на кнопку «Пуск».
Первый заезд. Зрители равнодушно наблюдают за тем, как тележка взмывает ввысь, закладывает виражи, несется в пропасть и снова летит к солнцу. Девчонкины косы ожесточенно треплет недюжинный ветер. Кажется, она закрыла глаза. Ну конечно, ей страшно!
Впрочем, первый раз – это неинтересно. Первый выдерживают все. Даже отпетые хлюзди.
Второй заезд. На лицах зевак начинает проступать нечто, похожее на заинтересованность. А вдруг девчонка не выдержит прямо после второго? Но нет, машет из вагончика рукой: мол, все в порядке. И улыбается.
Третий. То же. И снова машет. Разве что не улыбается. Выносливая, видать.
Когда окончился пятый, зрители взорвались аплодисментами.
А когда вагончик, вдоволь налетавшись в вышине, в шестой раз причалил к стеклянной будке нижней станции, а Таня, бледная как смерть, но все‑таки совершенно невозмутимая, ступила на дощатый помост, толпа, которая за время ее полетов стала только больше, восторженно загомонила:
– Ну дает деваха!
– Да она просто зомби какой‑то!
– Спорнем, она не человек, а андроид!
– Да какой, в баню, андроид, это же Танька Ланина из четырнадцатой школы!
– Кучу бабок отхватила на ровном месте!
– Ни фига себе ровное место! Кошмар такой…
– Такая бледная, может, ей надо «скорую» вызвать?
Но никакой «скорой» Тане не требовалось.
Она хлопнула дверцей вагончика, уверенно сошла по ступенькам на землю и вполрта улыбнулась Палпалычу, который протянул было ей бумажный пакет.
Пряча в мамину театральную сумочку свой гонорар, который, кисло скривившись, протянул ей щеголь‑сержант, Таня как можно громче заявила:
– Я и семь раз могу, товарищи. Кто не верит – готова доказать! Встречаемся в следующее воскресенье на этом же месте. И в это же время…
Призвав себе на помощь все свое самообладание, Таня медленно зашагала по направлению к центральной аллее, следя лишь за тем, чтобы не шататься. На ее лице цвела торжествующая улыбка. Еще бы! Триста терро – за час работы!
В следующее воскресенье она заработала еще триста, накрутив семь рейсов на глазах у двухсот зрителей в форме цвета «хаки». Да здравствуют чудодейственные яйца мафлингов!
Первый летний месяц принес Тане Ланиной восемьсот шестьдесят терро (три воскресенья минус цена билетов и мороженого).
А еще тысячу Таня заняла у дедушки Ильи Илларионовича, главврача военного госпиталя, что располагался в субарктической зоне планеты Екатерина.

Глава 3
Темное время фактических суток

Февраль, 2622 г. 
Лагерь нравственного просвещения им. Бэджада Саванэ 
Планета Глагол, система неизвестна 

Я познакомился с Богданом Меркуловым 21 февраля, на сорок второй день войны.
Поскольку фактические сутки на Глаголе были почти втрое длиннее стандартных, номинальное утро 22 февраля ознаменовалось не привычным для коренного землянина восходом солнца, а, наоборот, наступлением темноты. На западе между черными тучами еще розовела тонкая прожилка закатной ветчины, но восток уже полностью находился во власти звезд и Магеллановых Облаков.
Поскольку по конкордианским понятиям все мы были анерами,  то есть иностранцами и иноверцами, принимать участие в молитвах нам запрещалось.
Впрочем, мы не попадали и в категорию друджвантов –  «приверженцев лжи», то есть закоренелых грешников, клевретов Ангра‑Манью и последовательных врагов учения Заратустры.
Вот если бы кто‑то из нас на глазах у клонов позволил себе пнуть собаку… Или, скажем, плюнул в костер… Или, что будет понятно и ортодоксальному христианину, вступил со своим товарищем в интимную связь…
В отношении такого мерзавца заработали бы одновременно оба конкордианских законодательства: светское и религиозное. Преступник автоматически переводился из категории анеров в друджванты, проходил через два суда – заотарское Обсуждение и военный трибунал – и получал два приговора.
Я знаю клонское религиозное право только в самых общих чертах, но, кажется, за плевок в костер заотары вынесли бы наказание – плетей пятьдесят, – то есть дозу, близкую к смертельной. Ну а трибунал пехлеванов, учитывая условия военного времени, скорее всего перекрыл бы эти пятьдесят плетей расстрелом с формулировкой «За подрыв авторитета Великой Конкордии». Правда, это все равно не спасло бы бедолагу от предварительной порки.
Одним словом, мрак. Конкордианские законы лучше было не нарушать.
К счастью, четвероногих врагов заключенного в лагере не держали вовсе, а огонь мы видели только в походно‑полевом переносном алтаре, и доплюнуть до него не смогли бы даже самые зловредные.
Однополой любви если кто‑то и предавался – хотя лично я твердо уверен в обратном, – то умело скрывал свои сексуальные преступления от лагерного начальства. Ну а почти все прочие зороастрийские грехи и табу отвечали нашей, российской морали. В самом деле, не собирались же мы от нечего делать убивать друг друга, осквернять могилы, подделывать платежные карточки, лжесвидетельствовать и отравлять колодцы!
Поэтому все заключенные лагеря, к счастью для нас, пока что считались пехлеванами‑анерами.
И, по‑моему, высокое начальство из Главного Управления Лагерей лелеяло надежды, что со временем кое‑кто из нас превратится в ашвантов,  то есть искренних приверженцев зороастризма.
В самом деле: что происходит в «лагере нравственного просвещения»? Думай головой: нравственное просвещение. Результатом которого должно стать что? Правильно: увеличение числа ашвантов во Вселенной.
Нам оставалось только гадать, какие там еще у заотаров задние мысли на наш счет, но все декларируемые планы были именно такими: «Дружба‑мир, даешь скорейшее окончание войны и гуманное обращение с пленными офицерами Объединенных Наций». И, что занятно, все, происходившее в лагере до 22 февраля, свидетельствовало о том, что задних мыслей у клонского начальства вовсе нет.
Ага, как же…

Итак, молиться нам было нельзя (потому что анеры), но присутствовать в качестве зрителей на утреннем молебне нам все‑таки вменялось в обязанность (потому что пехлеваны).
Прогул молебна считался грубым нарушением лагерного регламента и наказывался в безусловном порядке пятью сутками изолятора.
Утреннее построение, перекличка и молебен шли одним пакетом.
В 6.30 по стандартному времени мы строились в одну шеренгу вдоль Тверской – каждая группа перед своим бараком. Для упрощения процедуры старейшины групп держали в руках одноразовые бланки, на которых были крупно выведены количество человек в бараке и число присутствующих на построении. Ниже ставились еще две цифры, почти всегда равные нулю: сколько людей отсутствует с ведома администрации лагеря, а сколько – в самовольной отлучке.
В то утро, однако, в третьей строке нашего бланка был проставлен не нуль, а единица. Все правильно: кавторанг Щеголев пребывал в изоляторе.
К нам вышел комендант Шапур. Редкая птица – обычно он посылал вместо себя кого‑то из замов. Пройдясь взад‑вперед и предоставив своему адъютанту собрать бланки у старейшин, Шапур остановился посередине Тверской и произнес речь.
Примерно такую.
В цитадель прибыла рота лучшего во Вселенной егерского корпуса «Атуран». Рота будет временно базироваться рядом с лагерем, на западной половине плато.
И действительно. Окончательно проснувшись только в середине речи Шапура, я обратил внимание, что света от многочисленных прожекторов стало больше, чем в предыдущие номинальные «дни», приходившиеся на фактические ночи. И теперь недалеко от желтой таблички, где мы развлекались игрой в «ложки», серели обтекаемые надувные палатки – ни дать ни взять стадо слонов на отдыхе.
Так вот чем были нагружены машины вчерашнего конвоя! Удивительно все‑таки, как они умудрились без особого шума протащить свою роту по Тверской, другой ведь дороги от ворот цитадели не было. Правда, сон у меня богатырский, не жалуюсь. Они тут и на танке могли кататься – я бы ухом не повел…
Вторая половина речи Шапура логически вытекала из первой.
– Администрация лагеря всецело полагается на офицерскую честь и человеческое благоразумие наших гостей. Мы по‑прежнему не считаем нужным принудительно ограничивать свободу ваших перемещений. За вами остается право проходить через Западный КПП в любое время суток. Однако в том случае, если вы попытаетесь преодолеть временные ограждения бивуака ударной роты, часовые будут стрелять без предупреждения. Также мы убедительно просим не приближаться к находящимся на плато бойцам ближе, чем на десять метров. Попытки резко сократить дистанцию могут быть поняты как стремление к захвату боевого оружия, что также приведет к нежелательным последствиям. Учитывая, что сейчас настало темное время фактических суток, наиболее разумным было бы вообще отказаться от пользования Западным КПП. Это все. У старейшин групп есть право задать мне вопросы. Не более двух.
Ха, вопросы! Миллион!
Соблюдая субординацию, все старейшины посмотрели в сторону вице‑адмирала Лемке, который начальствовал над особым, «адмиральским» бараком, где проживали наши горе‑нельсоны, носившие звания от эскадр‑капитана до вице‑адмирала.
Полных адмиралов, к счастью, у нас не водилось.
То ли такая крупная добыча в лапы клонов еще ни разу не попадала, то ли полных адмиралов поселили к столице поближе, во дворцах хрустальных и в хоромах белокаменных… К слову, по единодушному мнению нашего барака, клоны с нашими адмиралами что‑то перемудрили. Какой смысл держать их на общих основаниях в том же лагере, что и мелкую рыбешку вроде лейтенантов? По‑моему, никакого.
Впрочем, в Конкордии кастовая система легко уживается с непривычным для нас демократизмом в пределах одной касты. Наверное, по мнению Главного Управления Лагерей, адмиралы были просто счастливы встречаться в одном пищеблоке со своими возлюбленными коллегами: капитанами и лейтенантами. То есть клоны хотели как лучше?..
Вице‑адмирал Лемке высокомерно глядел в направлении Магеллановых Облаков и молчал. Не было у него никаких вопросов к этой шелупони земноходной, пехотному майору, да к тому же вражескому. И быть не могло, товарищи!
А вот у других старейшин были. Причем у всех. Но вопросов комендант разрешил задать только два, а потому наши капитаны испытывали известные затруднения. Кто будет спрашивать? И в какой очередности?
Однако это только я, наивный, полагал, что подобные нюансы способны загнать их в тупик. Наши каперанги, имея за плечами по двадцать лет службы, понимали друг друга без слов. Терентьев уступил свое право на вопрос Гладкому, Жемайтис и Лещенко уступили Канюку, а больше каперангов на должностях старейшин не было.
– Господин майор, – спросил Канюк, – с какими целями прибыло сюда подразделение корпуса «Атуран»? Не сочтите это за второй вопрос, но не станет ли планета в ближайшее время новым театром боевых действий? Как вы понимаете, мой вопрос продиктован не стремлением проникнуть в военные тайны Конкордии, а опасениями за безопасность своих товарищей по оружию.
Шапур кивнул.
– Понимаю вас, каперанг. «Атуран» прислан сюда с учебными целями. Безопасность гостей нашего лагеря от прибытия егерской роты никак не пострадает. Разве что укрепится… Второй вопрос?
Гладкий, похоже, хотел узнать то же самое и был вынужден теперь придумывать экспромтом что‑то позаковыристее:
– Господин майор, я знаю, что администрация лагеря не любит обсуждать с нами особенности этой планеты… Но все‑таки: если боевая рота первой линии прибывает сюда с учебными целями, не означает ли это, что она каким‑то образом намерена использовать известные особенности местности?
Гладкий имел в виду Муть, воду‑желе и все прочие прелести. Шапур это тоже понял прекрасно. Но отвечать на подобные вопросы ему мешал строгий запрет командования, а потому майор предпочел выкрутиться бесхитростно, но эффективно:
– Не понял вашего вопроса, каперанг. А теперь простите, я должен идти. Служба…
Он сделал несколько энергичных шагов к цитадели, затем резко остановился.
– Да, кстати. Поскольку переносной алтарь у нас только один, его используют для утреннего молебна на бивуаке егерской роты. Вам туда вход запрещен, поэтому до завтрака – свободны.
Это было славно, но меня тем временем посетила одна мысль, от которой засосало под ложечкой: «Ладно там, «учения». Если конкордианским головорезам сильно хочется разгуливать по аномальным зонам – на здоровье. Да как‑то не очень верится… Можно подумать, до них здесь всякие мученики науки не нагулялись! А вот зачем они приперлись прямо в наш лагерь? Не означает ли это, что в своих проклятых «учебных целях» они намерены использовать нас?» 

Пока мы завтракали, прилетели вертолеты. Что‑то у них тут затевалось… И не надо нам лапшу на уши вешать, господин Шапур! Если это «что‑то» было учениями – значит, я никогда не видел учений.
Все мы бодро подобрали с тарелок омлет и высыпали из пищеблока любоваться на винтокрылую технику. Что ни говори, а хоть своя она, хоть вражеская – все равно загляденье. Пилот, которого насильно разлучили с небом, без техники не может. А если может – значит, не пилот.
Вертолетов было пять. Один из них – легкая командно‑штабная машина – приземлился рядом с бивуаком, но движок не глушил. Тарахтел себе на малых оборотах. Одни клоны из него выпрыгивали, другие запрыгивали… Суетились, короче говоря.
Еще две пары – многоцелевые «Сапсаны» – висели прямо над нами, метрах в семидесяти. У ведущих пар под левыми крыльями были размещены разведывательно‑поисковые контейнеры – «селедки», их ни с чем не спутаешь. На остальных точках висели оружейные блоки.
Все четыре «Сапсана» неожиданно включили мощные фары и осветили соседнее плато.
Тут‑то ко мне и подвалил Злочев. Вид у него был такой, будто у него из кабинета кейс с шифровками умыкнули. Только ведь не было у лейтенанта здесь ни кабинета, ни кейса!
– Саша, дело есть, – прошептал он. – Пока вертолеты шумят, надо поговорить.
Я кивнул. Мы, стараясь не привлекать к себе внимания и продолжая глазеть на вертолеты, потихоньку отошли в сторону.
Это было разумно. Клоны наверняка прослушивали всю территорию лагеря. Но не могли они в такой обстановке – посреди Тверской, забитой сотней болтающих офицеров, да еще под воинственный звон своих вертолетов – выборочно нацелиться именно на наш разговор!
– Насчет Меркулова, – начал Злочев.
– Дернуть отсюда собрался? Тебя хотел прихватить как спеца?
– Точно. Только… У меня дурные предчувствия. Очень.
– Ты, главное, не ведись на его психи. А в остальном – мы ему не няньки.
– Не в этом дело. Ты знаешь, что он воду пил – из лужи в Курилке?
– Знаю, я же с ним вместе был. Вроде без последствий… Или он тебе пожаловался, что у него рожки режутся и на кровушку христианскую тянет?
Но Злочеву было не до шуток. Настолько не до шуток, что он пребольно ткнул меня кулаком под ребра.
– Слушай внимательно и отнесись серьезно. Меркулов мне сказал, что сегодня ночью я кричал как резаный. Он проснулся, подошел к моей постели – а я лежу не шевелясь. Будто покойник. Он ко мне притронулся – а я весь холодный, ледяной, понимаешь?
– Понимаю… Но что‑то я не слышал, чтобы ты кричал.
– В том‑то все и дело. Меркулов проверил у меня пульс – и не нашел. Хотел разбудить Гладкого, оглянулся – и… и проснулся.
– Так и думал, – вздохнул я с облегчением. – Ну, сон. И что?
– А то, что он в своем сне мою смерть видел. Ты разве не понял?
– Мало ли что этот контуженный видел. И тем более мало ли что он тебе рассказал. Ты из‑за этого так разволновался?
– Понимаешь, Саша, я ведь тоже местную воду пил. Правда, не там, где Меркулов. А когда уже совсем невмоготу стало, под седьмым слоем.
– А ведь не признавался…
– Я много в чем не признавался. Так вот после этого мне тоже интересный сон был. Будто привезли к нам в лагерь какого‑то пленного лейтенанта. Звали его Александр Пушкин. Я тогда подумал: что за литературные фантазии? Вот кавторанг Толстой есть в бараке у Жемайтиса. Для полного счастья Лермонтова с Буниным не хватает… А через пять дней ты и объявился.
– Уверен? А то знаешь, как во сне бывает…
– Знаю. Там и было как во сне, сумбурно. Я не увидел именно то самое, что потом произошло на самом деле.  Но главное: лейтенант, пилот‑истребитель, Александр, Пушкин – все совпало.
– Ладно. Ты меня заинтриговал. Что дальше?
– А ничего. Послал я Меркулова с его предложениями. Все равно никакой перспективы у побега нет.
Когда Злочев произносил эти слова, я почувствовал, как он чем‑то тычет мне в левую ладонь (мы стояли бок о бок). В следующее, мгновение мои пальцы нащупали скомканную в шарик бумажку.
– Ну и правильно, – сказал я бездумно, принявшись лихорадочно соображать, где бы найти такой уголок, чтобы спокойно прочесть записку Злочева. Ясно же было, что самое важное – в ней!
Сквозь треск вертолетов откуда‑то со стороны пробилось гудение флуггеров – его ни с чем не спутаешь.
– Смотри что творят. – Злочев ткнул пальцем в «Сапсаны».
Винтокрылые хищники тронулись наконец с места и осторожно поползли к соседней горе, по‑прежнему освещая ее фарами.
Несколько звезд, расположенных на одной прямой, подмигнули – флугтеры пронеслись, что ли?
Я уже не знал, куда смотреть– искать в черном небе флуггеры или наблюдать за десантом.
Становилось все интересней!
Два «Сапсана», снизившись под прикрытием другой пары, высадили на соседнее плато взвод егерей. Вслед за бойцами вертолеты выгрузили тюки со снаряжением. Последними появились на сцене автоматические минометы на кургузых самоходных шасси с уродливыми вздутиями барабанов боеукладки.
Но и флуггеры не бездельничали.
Над далекими плоскогорьями беззвучно поднялись в небо огненные гейзеры. В отличие от обычных гейзеров столбы огня не провалились внутрь самих себя, а трансформировались самым неожиданным образом. Каждый столб за полсекунды превратился в перевернутый конус и, опадая вниз, расширялся все больше и больше, накрывая площадь в десятки тысяч квадратных метров и выжигая каждую былинку.
Это были крупнокалиберные планирующие бомбы с зажигательной росой – оружие незатейливое и против регулярной армии малопригодное, потому что хорошая, усиленная полевая экипировка пехоты от него неплохо защищает. А бронетехнике это вообще как дезинфицирующий душ.
Но вот против незащищенной живой силы, против стайных хищников или опасных насекомых – зажигательная роса самое то.
Но что они жгут здесь, в безвестном ущелье на незаселенной планете с крайне скудной биосферой? Отару овечек? Тучи хфрастра?
– Ни хрена себе, – восхитился Лева‑Осназ. – Вот так вжарили!
– Потише, товарищ, – осадил его эскадр‑капитан из адмиральского барака, чьей фамилии я не знал. – Вы не допускаете, что бомбят наших союзников?
– Каких союзников, товарищ эскадр‑капитан? – отозвался Канюк.
Офицер пожал плечами.
– Откуда мне знать.
Но это был еще не конец представления.
К работе подключились минометы, десантированные на соседнее плато. После каждого выстрела меняя на сотую долю градуса угол горизонтальной наводки, они принялись методично забрасывать минами невидимого супостата. Один вертолет с «селедкой» под крылом свечой пошел вверх – чтобы было сподручней корректировать огонь.
Остальные три вернулись на бивуак. Там они приняли на борт следующую порцию десанта и взлетели вместе с командно‑штабным вертолетом. Сразу после взлета машины погасили фары и навигационные огни и быстро растворились в темноте.
Когда минометы, расстреляв половину боеукладки, заткнулись, стало тихо.
«Сапсан»‑корректировщик ушел вслед за десантом. Взвод, оставшийся на соседнем плато рядом с минометами, деловито оборудовал огневые позиции фронтом на север.
– Типичная зачистка, – прокомментировал Лева‑Осназ. – Бомбежка, огневой налет – и десант. Если они делают все точно по науке, еще два‑три подразделения с вечера должны были перекрыть вероятные пути отхода противника. Вот эти, с минометами, – почти наверняка тоже заслон, выдвинутый для подстраховки. Эх, тоскуют руки по «Нарвалу»…
Лева до хруста сжал пальцы, вцепившись в воображаемый автомат «Нарвал» – визитку российского осназа.
– …Если бы мы первыми тогда ударили, – мечтательно продолжал он, – я бы сейчас недобитков клонских на Хварэне зачищал… Ох я бы их чистил… До полного блеска…
«Если бы мы первыми ударили» было темой больной, а потому запретной.
– Еще повоюете, дружок, – сказал вице‑адмирал Лемке. Нежно, будто внучка по головке погладил.

Если при свете дня на тропе было неуютно, то в темноте – страшно. Не постесняюсь признаться: очень  страшно.
Однако Злочев недаром рассказал мне про вещие сны.
Меня зацепило.
Поэтому когда на клочке бумаги, который он мне подсунул, я прочел «Сегодня сразу после обеда иди к Курилке», у меня и мысли не возникло проигнорировать его просьбу.
В другой ситуации я бы возмутился: что это, дескать, за детский сад, что за казаки‑разбойники?! Но на этот раз я отнесся ко всему происходящему очень серьезно.
И хотя ни один вменяемый человек по тропе в темноте не гулял, я все‑таки решительно отправился в это крайне неприятное путешествие.
Настроение мое немного улучшилось, когда я обнаружил, что из‑за гор выглянула макушка небесного тела тревожного красноватого оттенка. В прошлые ночи ничего подобного не наблюдалось. Я по крайней мере здешней луны ни разу не видел. Диск у нее был раза в два меньше нашей, земной Луны, но альбедо оказалось будь здоров!
Злочев покинул пищеблок раньше меня. «Значит, решил прийти в Курилку первым», – думал я, выходя на Тверскую.
Когда мы жевали кебаб, все еще было тихо, но теперь на бивуаке егерской роты снова стоял шум и гам. Возвратились все пять вертолетов. Пока я вышагивал к Западному КПП, они один за другим заходили на посадку.
К слову, каждый пилот вертолета соблюдал летные наставления с педантизмом Генерального Инспектора армейской авиации. Следующий вертолет начинал снижаться только после того, как предыдущий полностью стопорил ротор и начинал выгрузку.
И правильно: места было не так уж и много – кое‑что отожрали палатки, а добрую треть свободной части плато занимала аномальная зона.
Что меня удивило, так это отсутствие световых маячков по периметру зоны. Разве в армии так делают? Недосмотр или забывчивость пилота – и вертолет, снизившись над безобидной россыпью гравия, тут же встанет вертикально. Хорошая получится игра в «ложки», когда вертолет вышвырнет из аномальной зоны и он всей тушей в палатки врубится!
Этак можно в одном ЧП полроты потерять…
Но вертолеты садились куда надо, никого в аномальную зону не заносило, и я подумал, что, вероятно, просто чего‑то не понимаю.
Когда я подошел к Западному КПП, то без особой радости обнаружил, что со стороны бивуака ко мне трусцой приближаются два егеря в полной экипировке. Я решил, что их появление меня не касается – бегут себе и бегут. Небось минуют КПП по касательной и двинут дальше по своим делам. Смена наблюдательного поста или что‑нибудь такое…
Но стоило мне оказаться перед турникетом и достать удостоверение военнопленного, как один из них вскинул автомат и ожесточенно залаял.
На фарси я знаю два десятка слов. И почти все из них, как назло, абстрактные религиозно‑этические понятия. Ну, еще пару воинских званий на слух различаю… А толку?
Переводчика у меня не было. У этих башибузуков – тоже.
«Меня ждет Злочев. Меня ждет Злочев», – два раза повторил я для храбрости и, прикинувшись идиотом, вставил удостоверение в сканер турникета.
Правда была на моей стороне, ведь майор Шапур сказал, что мы по‑прежнему можем ходить куда вздумается! И значит, я имею полное право пойти на тропу, споткнуться, свернуть себе шею, попасть под пробой…  это мое личное дело!
Но эти двое полагали иначе.
Они были уже совсем близко. Один егерь продолжал на меня орать, откинув для удобства поляризованное стекло боевого гермошлема. Другой хранил царственное молчание, оставаясь полностью закупоренным в свою рейдовую экипировку и не сводя с меня жерла автомата.
И хотя мне в ту минуту было не до подробностей, я с изумлением отметил, что моей молодой жизни угрожает… наш «Нарвал»! Знают, гады, что «российское» значит «отличное»…
«Хорошо, что Левы‑Осназа со мной нет. Расплакался бы в приступе ностальгии…»
Турникет раскрылся. Если бы тупые служаки не свалились как снег на голову, шел бы я себе спокойно на разговор со Злочевым. На каких‑то три минуты опоздал! Надо было не играть в конспирацию, а сразу вслед за лейтенантом из пищеблока выходить, пока их «Сапсаны» были еще невесть где!
– Автоматика подтверждает мое право на выход с огражденной территории, – сказал я яростно, глядя прямо в черные глаза того, разговорчивого. – Это какое‑то недоразумение. Обратитесь к своему командованию, пусть свяжется с администрацией лагеря.
Кто есть знать рюски? Никто знать рюски.
Рюски, дойчски, спански – собачья речь друджвантов.
Егерский корпус «Атуран» – это не разведывательные части. И даже не диверсионно‑разведывательные (как «Скорпион», который геройствовал в моем любимом фильме «Рыжие дюны Ишкаты»).
«Атуран» – это, если называть вещи своими именами, эскадроны смерти. Никакие задачи, кроме «найти и уничтожить», перед ними не ставятся. «Найти» – это я даже хватил лишку. «Уничтожить, растоптать, сжечь» – так правильнее.
При такой решительной постановке вопроса знание иностранных языков – излишняя роскошь.
Мой визави придерживался того же мнения. Услышав от меня собачью речь друджванта, убийца врагов праведной веры рассвирепел окончательно.
Он повернул свой автомат ко мне правым боком (у этого был не «Нарвал», а какая‑то специфически клонская машинка для перфорации кокосовых орехов) и демонстративно, как бы с ленцой, перевел сектор боя в среднее положение.
Красноречиво: «Снят с предохранителя».
После чего молча прицелился мне в переносицу.
– Хорошо, ухожу, – сказал я, разводя руки в стороны. – Но у вас будут крупные неприятности.
Я отступил на пару шагов назад.
– Я буду жаловаться. Вам еще не поздно переменить свое решение…
Еще два шага назад…
Но судьбе было угодно все‑таки провести меня через турникет. А когда судьба что‑то на ваш счет решила…
С подножки командно‑штабного вертолета, который, осторожно нащупывая землю, пританцовывал неподалеку, соскочил еще один егерь. Он был в такой же точно экипировке без знаков различия, что и мои обидчики, только автомат миролюбиво забросил за спину. В правой руке он держал какой‑то неуместно белеющий предмет. Платок? Или шарф?
Почему‑то я сразу решил, что это офицер. И не ошибся.
Он сделал ладонью удерживающий знак, чтобы я никуда не уходил, и прикрикнул на своих подчиненных.
Те повернулись к нему. Второй поднял забрало на макушку, открывая лицо в знак уважения к старшему, а первый начал что‑то втолковывать. То, мол, да се… Небось: «Вот, господин офицер, поймали друджванта, надо его убить, пока не убежал».
Из всего сказанного я уловил только слово «сарван» – капитан. Похоже, передо мной был комроты собственной персоной. Впрочем, у клонов есть странная традиция устно обращаться к капитанам так же, как к сотванам, то есть лейтенантам. Поэтому звание и должность егеря с белым платком оставались под вопросом.
Офицер покивал, поморщился. Затем отдал короткое приказание, и обоих героев как ветром сдуло.
Это мне понравилось.
Он подошел к самому турникету (который успел закрыться) и поманил меня пальцем.
Вот это мне не понравилось: не очень‑то учтиво. Но я все‑таки повиновался.
– Я военнопленный, не сделал ничего предосудительного. – Хоть он и не понимал ни полслова, я решил говорить «для протокола»: авось на Западном КПП установлены микрофоны, из цитадели нас слушают, и у них это где‑то записывается. – Хочу выйти на предусмотренную регламентом лагеря прогулку. Вот мое удостоверение.
Я показал ему карточку.
Капитан бесцеремонно вырвал ее у меня из рук, прочитал мои данные и… широко улыбнулся.
Продолжая улыбаться, он с шутливым полупоклоном вернул карточку, отошел назад и при помощи международной жестикуляции дал понять, что будет просто счастлив, если я немедленно выйду на свою законную прогулку. По крайней мере таков был мой перевод с языка жестов – как затем оказалось, не вполне точный.
«Слава тебе, господи», – вздохнул я и прошел через турникет, выслушав от своего удостоверения добрые напутствия и отеческие предупреждения администрации лагеря.
Улыбнувшись любезному офицеру, я собирался пойти своей дорогой, но не тут‑то было.
Он протянул мне ладонь, затянутую в армированный халкопон, и представился:
– Ферван Мадарасп.
Мне ничего не оставалось, кроме как ответить на рукопожатие врага.
– Александр Пушкин.
Он задержал мою ладонь в своей, с интересом вглядываясь в мое лицо, будто узнал во мне сошедшего с небес первоучителя Римуша.
– Вы говорите по‑русски? – спросил я, испытывая неловкость в первую очередь от того, что наше затянувшееся рукопожатие могли наблюдать ребята из лагеря. «Хоть бы Меркулов этого позора не видел…»
– Рюски?
Он немножко подумал, потом замотал головой и произнес жизнерадостным тоном короткую, энергичную фразу. Выматерился, что ли?
Мою руку он при этом отпустил, но зато приобнял меня за плечи и потащил в направлении бивуака.
«Что делать? Что делать?! Злочев меня убьет! – паниковал я, понимая, что сопротивляться бесполезно. – И что этот Ферван‑сарван вычитал в моем удостоверении такого особенного?!»

Не обращая внимания на мои протестующие жесты, Ферван Мадарасп смело провел меня через границу бивуака – толстый шнур желтого люминофора, натянутый между невысокими металлическими кольями. Переступая его, я тем самым автоматически нарушил запрет коменданта Шапура. Охрана должна была открыть огонь без предупреждения. Но, поскольку меня сопровождал офицер «Атурана», никто и не думал стрелять.
Ферван подвел меня к своему вертолету и заскочил в пилотскую кабину. Через пять секунд он выпрыгнул обратно, волоча с собой два легчайших шезлонга и оливково‑зеленый чемоданчик, за которым тянулся шнур питания. Вот это техника… Из какого музея?
Щелкнули замки, чемоданчик раскрылся, и я был вынужден признать, что передо мной, вероятно, не что иное, как древний переводчик звездопроходцев. Да какой! Посерьезней современного «Сигурда» со всеми приставками!
Раскрытый чемоданчик ощетинился видеокамерами и сканерами эмоций, фонемосветовыми панелями, парой ЭМ‑излучателей, газоуловителем и газосинтезатором! А на закуску из него высунулась похожая на хобот эластичная ложноножка, которая, надо полагать, воспринимала и эмулировала тактильные ощущения!
Эта машинка была произведена в те счастливые времена, когда человечество уже наткнулось на первые руины ксено‑цивилизаций, но еще ни разу не встретило живого инопланетянина. Соответственно, звезднопроходцы, то есть разведчики глубокого космоса, должны были готовить себя одновременно и к общению с самыми экзотическими формами разумной жизни, и к жесткой посадке из стратосферных высот прямиком на горные пики.
Уверен, девяносто процентов объема чемоданчика было занято не «мозгами» и прочей полезной начинкой, а ячеистыми амортизаторами, рассчитанными на прямое попадание метеорита.
Шучу, конечно. Какое там «прямое попадание»…
Офицер снял гермошлем. Теперь я мог рассмотреть его как следует – раньше подбородочный и лобный наплывы шлема закрывали его лицо ниже кончика носа и выше бровей.
Ферван оказался круглоголовым, темнолицым, до синевы выбритым и наголо остриженным субъектом лет тридцати, со сплющенным «боксерским» носом. Учитывая его военную специализацию убийцы‑чистильщика – вполне каноническая внешность.
Пока я, не скрывая скептической ухмылки, озирал переводчик, Ферван его включил.
Он надел пару наушников с микрофоном и протянул мне вторую. Затем выставил на пульте «Язык‑1» и «Язык‑2» при помощи очаровательных кнопок с картинками (я плакал!)… и… о чудо!.. музейный экспонат заработал!
– Доставьте мне удовольствие, садитесь. – Ферван собственноручно разложил для меня шезлонг.
– Благодарю, господин… капитан?
– Прошу вас, без чинов! Называйте меня просто Ферван.
Вот, кстати, к вопросу о клонском демократизме.
– Хорошо… Ферван.
– Так вот вы, значит, какой! Тот самый неуязвимый пилот, который может выдержать прямое попадание торпеды! – Мой собеседник залился счастливым смехом.
– Я?.. А, ну да… Можно и так сказать… – Я принужденно улыбнулся. – Впрочем, вряд ли это моя заслуга…
– Ценю вашу скромность!.. Ценю! Но, согласитесь, не каждый день случаются такие казусы! И не со всеми! Тут определенно что‑то есть! Когда я услышал вашу историю от Сиявуша – это мой брат, «скорпион», – думал, что они там на Фелиции совсем рехнулись. Но потом навел справки, опросил кое‑каких знакомых… Оказалось – правда! А теперь вот встретил вас лично! Ну и как вы себя чувствуете?
«Хреново. Потому что из‑за тебя с твоими восторгами Злочев сейчас сатанеет в темнотище, ожидая лейтенанта Пушкина. А подлый предатель Пушкин все не идет!»
Но не мог же я сказать, что думаю?
– Видите ли, Ферван, в плену люди обычно чувствуют себя не очень хорошо…
Вокруг нас кипела работа. Несколько человек пополняли боеукладку минометов. Один взвод по командам сержанта («делай раз… делай два…») чистил автоматы. Техники тестировали держатели опустевших боевых подвесок на вертолетах. Разведывательно‑поисковая «селедка» послушно шевелила объективами и сенсорными фасетами, отзываясь на голосовые команды инженер‑офицера.
Кто бы мог подумать, что эти ребята еще час назад гасили кого‑то из всех стволов в затопленных Мутью ущельях!
Но кого все‑таки, черт побери?!
А почему бы не спросить у Фервана? Что я теряю?
– …И, если уж совсем начистоту, появление здесь вашей роты сильно испортило настроение мне и моим товарищам.
– Вот как? Почему?! – Его недоумение казалось искренним.
– Мы не рассчитывали, что у нас под боком начнется непонятная нам война. Мы думали…
– Так надо, – резко перебил меня Ферван. – Я тоже предпочел бы исполнять свой долг перед Родиной в другом месте!
«Ага, все‑таки долг перед Родиной… Уничтожить, растоптать, сжечь?»
– И не только это. – Я тоже немного повысил голос. – Раньше у нас не возникало проблем с прогулками. А сегодня, вот только что, ваши люди под угрозой оружия пытались отогнать меня от КПП!
– Это недоразумение. Мы прибыли сюда в спешке, не успели предупредить бойцов о вашем режиме. Как командир части приношу вам свои извинения.
– Извинения принимаются. А сейчас – позволите ли мне быть свободным?
– А вы нетерпеливы… Вы даже не попытаетесь удовлетворить свое любопытство относительно нашей операции? Не захотите узнать, кого нашли сегодня мои пули?
«Змий‑искуситель… Все равно ведь правды от тебя не дождешься!»
– Разве вы готовы рассказать? Вас не смущает, что я – враг?
– Я лучше подготовился к нашей встрече, чем вам кажется, – сказал Ферван. И посмотрел на меня так, будто он был приват‑доцентом микробиологии, а я – инопланетным вирусом с силициевой квази‑РНК. И вымерен я уже по всем атомам, и вирусофаг для меня синтезирован… – Я знаю, что кадет Александр Пушкин был представлен к медали «За Наотар», – продолжал он. – И когда остатки моего взвода прятались в подвале разрушенного дома на окраине поля с Домнами, может быть, именно ваша эскадрилья отогнала, а потом сбила джипса, который готовился выжечь моих людей насухо. А еще я знаю – из первых рук, друг мой, – что капитан Риши Ар обязана вам если и не благополучием, то по крайней мере жизнью. Для меня это важно.
У меня голова кругом пошла. Услышав имя Риши, я на время даже забыл о Злочеве.
– Извините меня, Ферван, если я кажусь вам не очень, дружелюбным… Клянусь, против вас лично я ничего не имею… Скажите мне, как там Риши? Что она?
– Служит. Как и все мы, – сухо ответил Ферван, но по его потеплевшим глазам я понял, что интонации моего голоса при упоминании Риши пришлись ему по нраву. Пехлеваны по‑своему сентиментальны, или лучше сказать – душевны. Есть множество ситуаций, когда воин, по мнению пехлевана, просто обязан открывать свое сердце товарищу по оружию. Даже если товарищ волею судеб оказался по ту сторону прицела…
– Ферван, умоляю, расскажите. – Я притронулся к его запястью кончиками пальцев.
Этот жест, крайне нетипичный для землян, привыкших при общении с малознакомыми людьми держать дистанцию в две вытянутые руки, при душевном разговоре с пехлеваном важнее любых слов. «Так надо. Так надо, Саша», – я не чувствовал себя циничным притворщиком, нет, я был искренен. Но некоторая часть моего «я» – та, что отзывалась на обращение «Товарищ Лейтенант Военфлота», – скептически глядя на ситуацию со стороны, ворчала: «Ну вот, докатились… Сегодня ты его умоляешь, а завтра Родину продашь?»
Ферван вздохнул, как бы нехотя поддаваясь на мои уговоры.
– Заместитель командира абордажной партии выполнил свой долг безукоризненно и успел снять с яхты «черный ящик». По результатам записей «ящика» было проведено служебное расследование. Риши Ар разжаловали в сержанты и перебросили на должность инструктора «Атурана». Вы, может быть, знаете, что ниже сержантского звания офицера‑пехлевана опустить нельзя, за этим порогом – только расстрел. Я видел Риши Ар три дня назад на одной из наших баз, когда нас готовили к переброске сюда. Вот все, что я могу вам рассказать.
– Слава богу, теперь она далеко от линии огня!
– Все может перемениться в любую минуту… – Ферван не закончил фразу.
Он оказался прав: перемены только и ждут, чтобы всадить нам нож‑саморез под лопатку.
Динамики шлема, который лежал у моего собеседника на коленях, встревоженно закудахтали.
– Извините. Что‑то важное.
Ферван сорвал наушники переводчика и принялся торопливо втискивать свою большую голову в шлем.
В следующую секунду на западном краю плато в унисон затрещали два автомата.
Мне показалось, я услышал ослабленный расстоянием крик. Ошибиться было невозможно: кричали на тропе – там, где дожидался меня Костадин Злочев.
Лейтенант в опасности!
Я вскочил на ноги, вырвав разъем наушников из гнезда.
Звякнув о камень, завалился набок шезлонг у меня за спиной.
Ферван что‑то сказал, но теперь его слова вновь стали для меня всего лишь абракадаброй на фарси.
Не думая об очереди в спину, которую запросто можно было получить от клонских бульдогов, я побежал.
Я мчался со всех ног.
Желтый шнур я перепрыгнул, как крученый конкурсный жеребец – с запасом в метр.
У края плато двое клонских наблюдателей с широкополосным ноктовизором на треноге вели оживленные радиопереговоры. Оба смотрели на экран, при этом один докладывал обстановку, а другой целился в невидимого противника, переключив управление своим автоматом на ноктовизор.
На мое появление они, к счастью, никак не отреагировали.
Я как раз спрыгнул на тропу, когда автоматчик снова открыл огонь.
Скупая очередь.
Далеко внизу сверкнули вспышки, завизжали каменные осколки. Нити зеленых минералов отозвались тысячами искорок.
О чем я думал? Если клоны стреляли в Злочева, то, по логике, стоило мне появиться на тропе – и я должен был превратиться в их следующую мишень. Если же целью служил не лейтенант, а неведомый мне враг клонов – разумно ли было сломя голову нестись к нему в объятия? «Враг моего врага – не всегда мой друг» – такова грустная правда астрополитики.
Благодаря нежданному явлению луны тропа оказалась залита призрачным световым сиропом. Конечно, на расстоянии метров в тридцать пейзаж все равно превращался в нерасчленимую густо‑серую массу, но по крайней мере розоватые извивы тропы под ногами я видел неплохо.
Каждую секунду рискуя подвернуть себе ногу, я бегом спускался к роковой табличке «ПРОХОДА НЕТ».
Прошипела высоко над грловой и разорвалась среди деревьев‑«веников» реактивная граната. Зайцем в мясорубке заголосила невидимая тварь.
«Не человек», – автоматически зафиксировало сознание.
Следующая мысль: «Ранен или убит?»
Я окончательно осознал, что где‑то поблизости присутствуют существа, которые не относятся к надвиду homo sapiens variosus.
Из тени скальных ворот, за которыми начиналась Муть, мне навстречу шагнуло нечто горбатое, в две трети человеческого роста. Воображение мое разыгралось до такой степени, что в первую секунду я принял его за фантомный сгусток Мути, которая‑то и есть истинный разумный властелин планеты.
Что поделать, все мы были маленькими! Все читали в школьных хрестоматиях о мыслящих океанах и наделенных коллективным разумом тучах ядовитой саранчи. Претерпевающей прямо на лету удивительные мутации, а как же.
Я стал как вкопанный.
– Кто здесь?!
– Са… ша… – прохрипело существо и сделало еще один неуверенный шаг.
– Костя! Живой!
Злочев ненавидел, когда его имя сокращали до русского «Костя», но за глаза мы все называли его именно так. Сейчас мне было не до «Костадинов».
– Саша… – выдохнул он, упав на колени. Я присел перед ним, схватил за плечи.
– Ты ранен?
– Саша, важно…
У него не было сил держать голову, он говорил совсем тихо, глядя на носки моих ботинок.
– Исток существует…
– Какой исток?!
– Для наших… ГАБ… Никому… Запомни… Исток существу… – Он умолк. И сразу стал таким тяжелым, что я еле удержал его.
Над краем плато взревели поднятые по тревоге вертолеты. Пальба разгоралась – но стреляли, кажется, в основном с соседней горы.
Соображал я, однако, на удивление неплохо. Главное – быстро. Наверное, потому, что заранее приготовил себя к самому худшему.
Бережно опустив потерявшего сознание лейтенанта на спину, я тут же обшарил его карманы. Оставил в них только удостоверение военнопленного.
Добычей моей стали несколько мятых салфеток, какая‑то палочка (карандаш? маркер? фонарик?), пачка сигарет, носовой платок и горсть мелких тяжелых предметов (камешки?).
Все это я взял себе. Так было надо.
Я даже не проверил пульс Злочева! Я не кричал «Друг! Держись!».
Потому что вместо театральных подмостков подо мной была залитая кровью лейтенанта чужая земля.
С кровью уходила жизнь моего товарища, а с жизнью уходила Его Тайна. И если только ключом к ней не были слова «исток существует», то может быть – записка, схема, рисунок?
Я подумал секунду – и засунул Злочеву в нагрудный карман свои сигареты. В его пачке могло быть спрятано что‑то важное, в моей – точно нет. Если клоны будут его обыскивать, отсутствие сигарет у заядлого курильщика вызовет подозрения, и тогда возникнут лишние вопросы ко мне. Эх, не возникли бы эти лишние вопросы безотносительно к содержимому карманов Злочева…
В следующий миг нас накрыл сноп света из фар вертолета, который снижался в опасной близости от утесов. Боевых подвесок на вертолете не было, но эту птичку я не назвал бы безвредной. В открытой бортовой двери загукал автоматический гранатомет.
Я вскочил и замахал руками над головой. Пусть стрелки видят, что перед ними – русский офицер, а не местный неведомый враг.
– У меня раненый! Нужна эвакуация! – Я орал так, что чуть не оглох от собственного крика.
Бестолковая трата сил. Те, в вертолете, и услышать‑то меня не могли, не то что понять.
У меня за спиной – там, где при свете дня можно было видеть крутую щебенистую осыпь, – послышалось нехорошее шуршание.
Я мгновенно обернулся.
Да‑а‑а, было от чего потерять голову.
Муть, как я уже говорил, видна только изнутри. При взгляде извне невозможно заподозрить, что в двух метрах под тобой стелется верхний край первого слоя. Раньше так было всегда. И при свете дня, и в темноте.
Но за те несколько секунд, что я, отвлекшись от Злочева, сигналил вертолетчикам, все изменилось.
Под тропой провисли бескрайние крупноячеистые сети, сплетенные из крошечных роящихся частичек. То тут, то там намечались нанизанные на длинные нити сгущения, напоминающие картофельные клубни.
Эта апокалиптическая картина бесчинствующей материи стремительно теряла четкость, затягиваясь густой серой пеной, какой‑то фантомной воздушной кукурузой, я не знаю, как еще назвать эту дрянь.
Муть проявлялась.  И она – наступала.
Итак, я обнаружил, что стою на краю безбрежного облачного моря. А в следующее мгновение стало ясно, что его поверхность постепенно приближается к тропе. Казалось, что это не Муть поднимается, а наша гора тонет в зыбкой нави – как торпедированный американский авианосец в волнах Персидского залива на знаменитом полотне Арцибашевского «Последний бросок на Юг».
Панический страх валил меня с ног, но я не мог позволить себе незатейливой роскоши бегства. Со мной по‑прежнему был лейтенант Злочев.
Вот теперь я наконец проверил его пульс.
Да, жизнь в нем еще теплилась.
Кто не видел подступающей Мути – пусть меня осудит. Признаюсь откровенно: меня не обрадовало, что сердце моего товарища еще бьется. Потому что вся ответственность за его жизнь ложилась на мои плечи неподъемным грузом. Вынести его я не успевал – Муть должна была накрыть нас с головой минуты через две. Насчет ее безвредности в текущем качестве возникали серьезные сомнения.
И вот: убежать, бросив Злочева, – бесчестно. А как спастись вдвоем?
Спасибо клонским вертолетчикам, они вошли в мое положение. Трос эвакосистемы хлопнул меня по плечу в тот момент, когда Муть уже стала вровень с моими подошвами, а табличку «ПРОХОДА НЕТ» полностью поглотил лохматый отросток, выползающий из скальных ворот.
Попробуй еще этого лейтенанта подцепи…
Сперва – защелкнуть пояс… теперь – пропустить лямки через подмышки…
Пока я с ним возился, Муть сквозь ботинки начала лизать мне пятки. Какое‑то двойственное ощущение – одновременно увлажняет и покалывает…
К сожалению, эвакосистема была у них только одна.
Ну хоть лейтенант в безопасности…
Не дожидаясь, пока они вытравят трос и отцепят Злочева, я дал волю чувствам. То есть – рванул с места на третьей космической скорости, стремясь поскорее уйти от Мути на своих двоих.
Я бежал наверх, уже не обращая внимания на слитный вой автоматов, которые теперь били с плато в три десятка стволов. В толще Мути ухали разрывы мин, реактивных гранат, вспышки выхватывали из ее клубящегося нутра уплотненные структуры, похожие на витые свечи…
Все это уже не впечатляло.
Не было у меня никакого «дурного предчувствия». Не было. Да и какие могли оставаться предчувствия, когда все самое плохое, как мне казалось, уже произошло?
Но приключение не закончилось.
Оторвавшись от Мути на расстояние, которое казалось мне безопасным, я, тяжело дыша, остановился передохнуть и прижался спиной к скале.
Удар!
Скала задрожала, как дерево на ураганном ветру.
При свете яркой вспышки я увидел, что рукава мои по локоть в крови.
Через секунду на скалу обрушился град мелких осколков. Рыская из стороны в сторону, промчалась по склону ревущей кометой вырванная взрывом турбина.
«Вертолет!»
Почему он разбился – не ведаю. Знаю одно: так погиб Костадин Злочев, лейтенант ГАБ.

Глава 4
Кенигсберг

2618 г. 
Кенигсберг, Российская Директория 
Планета Земля, Солнечная система 

Кенигсберг испугал Таню своей величиной.
Удивил пронзительной голубизной неба.
Озадачил дороговизной и опечалил погодой.
С последним бороться было невозможно. Оставалось лишь приобрести зонтик и притерпеться к необходимости помнить о плаще и свитере даже летом.
С дороговизной Таня пыталась бороться посредством строжайшей экономии (в основном – на питании).
Небом она молча восхищалась. А величину мерила шагами. Днем и ночью.
Ей выделили холодную светлую комнату в общежитии. Комната находилась на последнем, восемнадцатом, этаже, под самой крышей.
«Если поступишь, дальше тоже будешь жить здесь», – объяснила Тане комендант общежития Клавдия Гавриловна, нажимая на слово «если».
В комнате имелись две кровати, визор, шкаф для одежды и обуви с незаменимой в хозяйстве встроенной чисткой‑сушилкой. А также два ободранных письменных стола, на которых пылились древние планшеты. Возле планшетов ощетинились карандашами стойки для письменных принадлежностей, выполненные в виде ежиков.
На выкрашенных в розовый цвет стенах чванились портреты знаменитых ученых – над Таниной кроватью красовалась фотография похожего на седого пса Альберта Эйнштейна.
Противоположную же стену украшала репродукция портрета Вималананды Смашантары, гениального создателя вакцины от СПИДа. Индус походил на молодого орангутанга, находящегося в глубокой медитации.
В комнате было все, о чем может мечтать нормальный абитуриент: поспал на кровати, сделал зарядку, подражая моложавой тренерше из визора, надел одежду, за ночь отменно высохшую в шкафу, и сел за стол готовиться к вступительным экзаменам.
А если вдруг напала неодолимая лень – тогда посмотрел в озорные глаза Эйнштейна, устыдился, какое ты пока ничтожество, – и айда готовиться с удвоенным рвением!
Или так: глянул на портрет Смашантары и подумал: кто‑то же должен спасти Великорасу от вируса волчьего гриппа точно так же, как в двадцать первом веке мудрый индус спас человечество от СПИДа? А вдруг это как раз и буду я, выпускник Кенигсбергского государственного университета?
Но Тане не нравилось смотреть на портреты.
И сидеть за письменным столом ей тоже не нравилось. Заниматься в пыльной узкой комнате ей было невмоготу. Сказывалось привольное житье на Екатерине, где Таня успела накрепко привыкнуть к свежему воздуху.
Таня складывала в свой видавший виды, еще школьный рюкзачок учебники, зонтик и пакет с бутербродами, запихивала во внутренний карман джинсового плаща мини‑планшет и вкладывала в уши розовые горошины плеера, в котором крутилась обучающая программа по культурологии. Увесисто гремела обшарпанная дверь пожарной лестницы у нее за спиной, а она уже неслась по ступеням вниз, перескакивая через две, через три – даром что восемнадцатый этаж и можно подождать лифта.
Главное – это никого и ничего не ждать. Главное – поступать так, как считаешь правильным, и не упускать ни одной минуты общения с чужим, но таким уже любимым городом, похожим на рыхлого морского зверя с умными глазами…
Так думала Таня Ланина в день, когда ей исполнилось семнадцать лет. По гороскопу Таня Ланина была Раком.
Так и вышло, что к вступительным Таня готовилась по преимуществу в центральных скверах, сквериках и парках.
В первые же две недели таких занятий ею было выведено занятное правило: на острове Кнайпхоф возле кафедрального собора лучше всего идут религиоведение и философия.
У памятника Пушкину – история России.
Возле Музея минералов, арка над входом в который выложена янтарями с двенадцати планет, «сама собой» учится история колонизации…
А в «Семи гномах» – недорогой, но уютной кондитерской на Литовском валу – ничего не учится. Да ничего и не хочется учить.
Там хочется пить чай с пирожными, читать стихи и мечтать, положив захватанный томик Кибирова на тесно обтянутые джинсами колени.
Именно в этой кондитерской Таня и познакомилась с поэтом, носившим красивую фамилию Воздвиженский. (По паспорту поэт звался Пеньковым. Впрочем, этого Таня Ланина тогда не знала.)
У поэта была ухоженная шелковая борода, длинные темные волосы, довольно редкие и на висках уже посеребренные сединой. Он был невысок, полноват, носил длинный черный плащ и широкополую шляпу. На вид ему было лет тридцать пять.
Талию на плаще Воздвиженского обозначивал широкий кожаный пояс с крупной анодированной пряжкой, а шляпу он весьма галантно приподнимал, завидев на другой стороне улицы знакомую или приятеля.
С отрешенным выражением лица поэт подсел за Танин столик у окна и осведомился:
– Читаете?
– Угу, – отвечала Таня, не отрываясь от книги.
– А ведь Кибиров, в сущности, плохой поэт! Отвратительный даже! – уверенно заявил Воздвиженский, выпячивая мясистую красную нижнюю губу. Так он делал каждый раз, когда готовился сказать нечто, как он выражался, эпохальное.
– Угу, – бездумно отвечала Таня.
– Он повел русскую литературу в ложном направлении, – закуривая сигарету, азартно продолжал Воздвиженский. – Подобно своему старшему современнику Бродскому, он призывал читателя к тому, чтобы анализировать свои чувства, расчленять их, словно под микроскопом. Вместо того чтобы упиваться ими! Петь им хвалу! – Воздвиженский сделал патетический жест.
Только тут до зачитавшейся Тани наконец дошло – перед ней уже три минуты сидит бородатый незнакомец, этот незнакомец говорит о Кибиреве, и притом говорит нечто неглупое!
Таня отложила книгу и внимательно воззрилась на гостя.
За две недели чаевничанья в «Семи гномах» Таня успела привыкнуть к тому, что если за ее крохотный столик и подсаживается представитель противоположного пола, то вариантов развития событий ровно два: либо представитель желает познакомиться, либо произошла ошибка и он всего лишь принял Таню за другую. («Вы, случайно, не Леся Кукуева, с которой я переписываюсь?» – «Нет, я не Леся Кукуева». – «А жаль… Вы такая симпатичная!»)
А тут – Кибиров, русская литература… Неужели это еще кому‑то, кроме нее, интересно?
– Не знаю, как насчет чувств, – Таня робко прочистила горло, – но мне Кибиров очень нравится. Это мой любимый поэт, не только двадцать первого века, но и вообще, – с нажимом на «вообще» отвечала Таня.
– Я так и понял, – важно кивнул Воздвиженский, выпуская в лицо собеседнице облако сигаретного дыма. – По вашему выражению лица. Хотя я предпочитаю не употреблять слово «нравится», когда речь идет о поэтических материях.
– А какое слово вы употребляете?
– «Актуальность»! Поэт не должен нравиться, он должен быть актуальным!
– В таком случае самое лучшее стихотворение – это передовица в газете. Про то, что Великораса должна сплотить ряды и крепить оборону… А еще лучше – про очередное снижение цен на деликатесные морепродукты и домашние криосауны…
– Фи, какая вы грубая! Я ведь говорил об актуальности для души… А вы о морепродуктах толкуете, – нахмурил свои кустистые брови Воздвиженский.
С этими словами поэт встал с вертящегося стула, смерил Таню нездешним взглядом и, уже на ходу бросив «оревуар», удалился в направлении бара.
Его появление шумно приветствовала сгрудившаяся вокруг двухлитровой бутыли французского коньяка компания.
На треть компания состояла из увядших востроносых дамочек, а на оставшиеся две трети – из лысеющих желтозубых господ в замшевых куртках с потрепанными кожаными портфелями, юношей с нечистой кожей и горящими взорами и старательно молодящихся господ в пиджаках со «стильными» кожаными заплатами на локтях. В общем, из публики, каковой полны все кенигсбергские редакции – от академических до народно‑хозяйственных, вроде «Колонизатор‑хлебопашец».
Таня проводила поэта недоумевающим взглядом – разговор, по ее мнению, только начался, а он взял, да и оборвал его на полуслове, – и снова вернулась к Кибиреву.

На морозном стекле я твой вензель чертить не рискую – 
пассажиры меня не поймут, дорогая Е.Б. 

Дочитав «Романсы Черемушкинского района», Таня ласково закрыла книгу и принялась собираться.
Во‑первых, было уже поздно – десять часов. А послезавтра, между прочим, первый и самый коварный вступительный – диктант по русскому!
А во‑вторых, что‑то важное этот странный бородатый человек в ее славном вечере в кондитерской сломал. Не читалось ей больше!
Таня оставила официантке на чай, сложила в рюкзачок ручку и блокнот, служивший по совместительству и телефонной книжкой, и дневником, как вдруг под стаканом из‑под чая обнаружила визитку.

ВОЗДВИЖЕНСКИЙ МИРОСЛАВ
поэт и просто хороший человек

На оборотной стороне имелся телефон и зачем‑то изображение ангела с трубой.
А также приписка ажурным курсивом: «Звоните, если станет грустно».
Таня не сразу сообразила, что это мужчина в шляпе оставил ей визитку перед тем, как уйти. Но с какой целью?
«Ну и тип! Оборвал разговор, ушел, а визитку оставил. Может, просто забыл ее случайно?»
Тогда Таня еще не знала, что вот уже десять лет поэт Воздвиженский регулярно практиковал именно такой способ знакомства с прекрасным полом.
Таня вложила визитку в блокнот – не оставлять же ее на столе! Но позвонить, разумеется, не позвонила.
И вовсе не потому, что ей никогда не бывало грустно.
Иногда, особенно по вечерам, ей становилось так одиноко, что она была почти готова, наплевав на свою экономию, сломя голову нестись на первый этаж общежития, где имелась кабинка дальней связи, лишь бы только услышать родной и знакомый голос. Мамин, папин или, на худой конец, Кирюхин.
Пожалуй, если бы не Тамила, которая прилетела на Землю одним рейсом с Таней, она и впрямь докатилась бы до того, чтобы звонить родителям каждый вечер. Но Тамила скрашивала Танину тоску по людям.
Как и Таня, Тамила приехала в Кенигсберг, чтобы поступать.
Впрочем, поступала она не в университет, а в хореографическое училище. Как и Таня, Тамила жила в общежитии. Как и Таня, скучала по войлочному небу Екатерины и зеленому шелесту листвы, ритмичному, как шум земного прибоя.
Впрочем, на этом сходство между Таней и Тамилой заканчивалось.
И начинались различия.

В отличие от Тани Тамила сразу же завела себе десяток разбитных подружек среди таких же, как она, поступающих. И скоренько познакомилась «с одним парнем», который оказался способным учеником третьего курса училища, подающим надежды танцовщиком Вениамином.
Тамила не получала никакого удовольствия от прогулок по городу и называла его «каменным вампиром». Танины же восторги относила к романтическим бредням и не упускала случая подшутить над ее восторженностью, которая представлялась Тамиле провинциальной. Впрочем, делала она это совершенно незлобиво, и Таня не обижалась.
Вдобавок ко всему Тамила совершенно не рвалась экономить – это так провинциально! 
Отец Тамилы, обожавший свою единственную красавицу дочку, выделил на ее поступление изрядную сумму. Эта сумма предполагала, в частности, съем хорошей квартиры в центральной части города («Ведь ей же надо каждый день упражняться! В общежитии ей будут мешать!»).
Квартиру Тамила снимать не стала. «В общежитии в сто раз веселее!» – считала она. Хотя родителям сообщила, что сняла.
Таким образом, в распоряжении Тамилы оказались изрядные, по девчачьим меркам, «неучтенные», совершенно свободные денежные средства.
Тамила тратила их, не скупясь. На элегантную одежду, удобную стильную обувь (а ведь к обуви у балетного люда особое отношение!) и на деликатесы, предпочитая по возможности те, от которых не слишком поправляются.
По городу Тамила перемещалась исключительно на такси, никогда не забывая попросить шофера поляризовать задние стекла. «От этих туч у меня начинается мигрень! Не хочу их даже видеть!» – объясняла она Тане.
Рядовое Тамилино утро начиналось в дорогом оздоровительном салоне «Единственная». Там, раскинув тонкие сильные руки на массажном столе, накрытом черной атласной простыней, она млела под нежными прикосновениями смазливого массажиста Марата. А затем, вдыхая аромат иланг‑иланга, способствующий гармоничному протеканию физиологических процессов, смотрела видеокурс «История русского балета»…
С тайным восхищением Таня наблюдала за тем, как прямо на ее глазах из провинциальной балеринки Тамилы, будто бабочка из куколки, вылупляется шикарная вертихвостка, умеющая окоротить любого нахала одним холодным взглядом, различающая на вкус двадцать шесть сортов минеральной воды и перед сном растирающая натруженные ножки кремом для лица ценой в повышенную студенческую стипендию за наперсток.
Впрочем, с Таней Тамила никогда не позволяла себе никакой наигранной «столичности». Может быть, потому, что столичность тоже приедается. Как осетрина.
Напротив, в ее обществе Тамила старательно делала вид, что они обе остались такими же, какими были на Екатерине, – наивными и простыми. Бывало, она приходила в общежитие к Тане с тугим пакетом вкусностей в правой руке и с тощим пакетом, меченным эмблемой сногсшибательного бутика, в левой. В этом, втором, пакете обыкновенно лежала какая‑нибудь кофточка, купленная под настроение, но после забракованная как «не то».
И тогда они устраивали пир горой с розовым новосветским шампанским, итальянскими сырами и кишиневской черешней.
Пир плавно переходил в вечер воспоминаний и откровенных признаний («А знаешь, Венечка сказал, что у него до меня никого не было! Представляешь?»).
А вечер, как река, медленно впадал в ночной кинозал. Они смотрели по визору комедии, музыкальные передачи и проблемные говорильни, налегая на «Если ты нелюбима» и «Скажи мне правду».
А потом, далеко за полночь, девушки засыпали, крепко обнявшись, на Таниной полуторной кровати, благо обе были худышками. Чтобы утром снова разбежаться по своим неотложным абитуриентским делам.
Вечер в обществе чирикающей без умолку Тамилы отбивал у Тани охоту общаться с кем бы то ни было как минимум дня на три.
И вовсе не потому, что Тамила говорила глупости – хотя глупости она тоже говорила. Просто от своей любви к тишине Таня не смогла избавиться, даже превратившись в жительницу восьмимиллионного балтийского мегаполиса.
Впрочем, по мере приближения последних вступительных экзаменов Тамила навещала ее все реже. Ей приходилось сгонять жир, подтягивать теорию и готовить сольную вариацию из третьего, «черного» акта «Лебединого озера». Для итогового просмотра.
«Если бы ты знала, Танька, какой это ужас! Там трюк на трюке! Три тура с пятой, нога открывается, тур в аттитюд, потом фуэте и две быстрых диагонали!..» – жаловалась Тамила. Таня гладила ее по русым волосам, утешала, а через пять минут будущая звезда балета уже убегала, чтобы вновь появиться только в следующий вторник.
Но заскучать без нее Таня не успела. К ней в комнату подселили основательную девушку по имени Люба. Она тоже поступала – на педагогическое отделение филфака.
Поначалу Таня немного расстроилась – ведь она привыкла считать комнату едва ли не своей собственностью. Но вскоре привыкла.
Как выяснилось, присутствие Любы несло с собой множество неоспоримых плюсов.
Люба отлично готовила и делала это с удовольствием. Лентяйка и белоручка Таня только и знала, что нахваливать кулинарные изыски новой подруги.
Но главное, Люба, отучившаяся в спецшколе с углубленным изучением языков, взялась безвозмездно подтянуть Таню по этим дисциплинам. И тем самым подготовить ее к завальным вопросам экзамена по «Культуре внеземных цивилизаций» – языку и литературе чужаков.
Именно благодаря Любе Таня КВЦ и сдала.
Ей попался билет с вопросом о брачных церемониях чоругов, ракообразных соседях Великорасы.
Надо же, какая удача! Буквально за завтраком они с Любой хихикали как раз над этой темой из обязательного экзаменационного списка!
Войдя в некое подобие медиумического транса, Таня начала вещать:
– После этого жених‑чоруг подходит к первосвященнику и, глядя на свою жену, провозвещает:

Да будет сия самка принадлежать мне,
а через меня – и отцу моему любезному,
и брату моему старшему,
и брату моему среднему,
и брату моему младшему,
и общинникам, знающим труд,
и общинникам, знающим веру,
и общинникам, знающим оружие.
Да будет она принадлежать всем через меня.
И пусть свершится сие многократно!

– Достаточно, девушка, достаточно! – удовлетворенно хмыкнув, сказала молодая женщина‑экзаменатор. – Давайте второй вопрос!
С другими экзаменами Тане тоже повезло, словно бы кто‑то там, на небесах, задался целью всенепременно сделать из нее студентку.
Диктант она удачно списала у соседа, большеголового гения с Большого Мурома. А обе истории (Колонизации и России) вызубрила «на шесть» самостоятельно.
Не обошлось и без казусов.
На истории России благообразный профессор с бакенбардами во все щеки задал ей дополнительный вопрос по теме «Государственность и культура Советского Союза: быт, нравы, традиции».
– А знаете ли вы, товарищ Ланина, что такое самогоноварение?
– Чего‑чего варение? – переспросила Таня, отчаянно хлопая ресницами.
– Самогоноварение. Вот вы сами мне сказали, что в начале правления Генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Горбачева была начата кампания по борьбе с пьянством и алкоголизмом. Верно?
– Н‑ну… Сказала…
– Как известно, народным ответом на эту кампанию стал бурный рост самогоноварения. Это в любом учебнике написано.
– Ну… написано.
– Хорошо. Если вы не знаете, что такое самогоноварение, то тогда, может быть, вы знаете, что такое самогон?
– Какое‑то лекарство? – робко предположила Таня. – Ну… люди начали варить это лекарство, чтобы им было легче бороться с… ну… пьянством и алкоголизмом? Чтобы организму было легче справляться с абстиненцией. Народные поверья, траволечение… Верно?
Вместо ответа профессор от души расхохотался, пробормотал «эх, молодо‑зелено» и, к вящему удивлению Тани, написал напротив фамилии «Ланина» в экзаменационной ведомости «отлично».
Все складывалось как нельзя лучше, и согласно итоговой аттестации по вступительным экзаменам абитуриентка Татьяна Ланина набрала двадцать два балла из двадцати пяти возможных.
Для девочки с захолустной планеты Екатерина это было настоящим подвигом.
Еще неделю Таня ходила павой. Ведь многие коренные земляне прямо на ее изумленных глазах получали двойки, а тройки так вообще шли косяком!
У Тани даже появилось подозрение, что все дело в яйцах мафлингов. «Может, они и на мозг тоже действуют?»
Впрочем, вздорную эту мысль Таня, поразмыслив, прогнала. И правильно сделала.
– Молодчина, доченька! Умница! Вся в папу! – заявил Танин отец на сеансе дальней связи. – Мы тобой гордимся! Да что там мы! Вся школа тобой гордится. Вся, можно сказать, Екатерина!
– Ты только смотри там… Не очень‑то заносись! – сказала мама, утирая краем клетчатого кухонного фартука слезу радости. И тотчас, уже изменившимся тоном закоренелого прагматика, добавила: – И пока учиться будешь, присматривай себе мужика хорошего. Обязательно с жилплощадью!
Брат Кирюха был краток, как счастье.
– Термояд! – сказал он. – Чистый термояд!
Впрочем, одной вещи Таня ни родителям, ни Кирюхе не сообщила. Чтобы пройти по конкурсу на археологическое отделение факультета Истории Внеземных Культур, достаточно было пятнадцати баллов.
Пять троек – и ты уже ксеноархеолог!
По иронии судьбы, вот уже восемь лет инопланетный истфак был аутсайдером Кенигсбергского государственного университета. А археологическое – аутсайдером среди четырех прочих отделений иноистфака.
Кому в двадцать седьмом веке, когда Великораса крепит оборону, чужаки вынашивают экспансионистские планы, а в самих Объединенных Нациях усиливаются центробежные тенденции, нужны какие‑то ксеноархеологи?
Ну уж по крайней мере не армии.

Кстати, об армии.
Военных в Кенигсберге оказалось на удивление много.
Людьми в форме – серебристо‑черной, сталисто‑голубой, фисташковой – кишмя кишели окрестности морпорта. Фуражки, береты и пилотки покачивались у касс Музея Мирового Океана, военные азартно аплодировали с галерок Драматического театра, пили теплый бульон в кафетериях и вразвалочку расхаживали по Московскому проспекту.
Особенно много было кадетов. И неудивительно: одних военных академий в Кенигсберге имелось четыре штуки.
Их питомцы – коротко стриженные, молодые и нескладные – в свободное от учебы время слонялись по городу, дружно гоготали в пивных и пытались знакомиться со всем, что шевелится.
Однажды утром к Тане Ланиной, совершавшей экскурсию по Ботаническому саду, подошел робкий юноша и, зачем‑то козырнув, спросил: «Сколько времени?» Когда он, получив точный ответ, осведомился: «А свободного?», Таня дала себе зарок никогда не знакомиться с военными. Робкий юноша был пятым по счету кадетом, справившимся у нее о времени в то утро.
«Слишком уж они энергичные и настырные. А на уме – одни пошлости. Фантазии нет. Никакой», – думала Таня и, высоко задрав нос, проходила мимо очередной компании в форме.
Но главное (впрочем, об этом Таня не говорила никому, кроме Тамилы), она совершенно не представляла себе отношений с человеком, который поступил в учебное заведение, основной наукой в котором является наука убивать. Людей ли, чужаков ли – не важно.
В общем, в Кенигсберге Таня сделалась убежденной пацифисткой.
Что было достаточно оригинально, ведь редкий газетный заголовок в те дни обходился без слова «война». В том году речь шла о возможной оккупации Большого Мурома, который заявил о своем окончательном выходе из Объединенных Наций и ликвидации иностранных баз на своей территории. Базы принадлежали российскому флоту, имели фундаментальное стратегическое значение и обошлись державе в неприлично огромную даже по военно‑космическим меркам сумму.
Но пушки все‑таки промолчали. Совет Директоров смог добиться от Правильного Веча приемлемых уступок при помощи одного из лучших дипломатов своего времени адмирала Тылтыня – к слову, уроженца Мурома.
Но привкус, сталистый привкус страшной и нелепой войны, в которой убивать друг друга будут люди, собратья по Великорасе, остался.

Прошло полгода. Таня сдала первую сессию без троек и наконец‑то почувствовала себя полноценной студенткой.
Окончание семестра они с Тамилой отметили в ресторане «Категорический императив» (само собой, на Тамилины деньги).
Они пили низкокалорийное пиво, закусывали сухариками, облеченными в горячий сыр, лакомились фруктовыми салатами и говорили «за жизнь».
Тамила, со времени поступления успевшая сменить занудного трудоголика Вениамина на своего одногруппника Анатолия («Он просто бог танца! Как Нижинский!»), щебетала соловьем.
Не обходилось и без философских обобщений:
– Хотя все мужики сволочи, мой Анатоль совсем не такой. Он любит только меня. И, представь себе, мы еще ни разу не целовались! Ни разу! Ты только подумай – какой адский термояд!
Наворачивая салат с голубыми креветками из пресного океана планеты Мекана, Таня методично кивала подруге. Мол, гипер, гипертермояд.
Тамила каждый раз влюблялась «раз и навсегда».
Каждый раз говорила: «У нас с ним, по‑моему, серьезно». Но не проходило и двух месяцев, как серьезность куда‑то улетучивалась.
С Анатолем получилось так же. Впрочем, на этот раз не по вине Тамилы. Довольно скоро выяснилось, что к Тамиле Анатоля влечет «как к человеку, а не как к женщине».
И что куда более его влечет к Эстебану Пинкола‑Мартинесу, жгучему брюнету‑испанцу, учившемуся на том же курсе по программе обмена творческой молодежью.
Что ж, среди людей балета такое случается сплошь и рядом…

Восьмое марта Тамила и Таня отмечали в обществе бутылки молдавского вермута «Кувшин Овидия».
Томная, воздушная Тамила рыдала у Тани на груди, и все было как раньше (Люба улетела на праздники в Ялту со своим парнем, кадетом‑подводником).
А Таня, вдыхая нежный запах свежей мимозы, изрядную охапку которой преподнесла ей Тамила, размышляла над невеселыми своими обстоятельствами.
Например, над тем, что с Международным женским днем ее поздравили только двое мужчин – папа и Кирюха. Ну, если посчитать еще официальные поздравления куратора их группы профессора Шаровцева… Тогда – трое мужчин.
И в Оперный театр ей пойти не с кем. Не говоря уже о Ялте…
Наконец, пожелай она посетовать, как Тамила, на то, что все мужики сволочи, даже посетовать как следует у нее не получится! Потому что «мужиков» она совсем не знает – ни сволочей, ни херувимов.
Не считать же папу и Кирюху, в самом‑то деле?
В школе у Тани не было романов – нежные объятия с мафлингами не в счет.
Но ведь и в университете она тоже ни с кем не познакомилась! А как же молодость, которая пройдет? А как же одинокая старость?
Вдруг она и есть тот самый «синий чулок», превращением в которого пугают всех способных к наукам девочек? Вдруг Люба права и просто нельзя быть такой гордячкой? А может быть, у нее что‑то не в порядке с сексуальной ориентацией? Может быть, она… лесбиянка? И Тамила нравится ей не как подруга, а как… женщина! Вот нравится же Анатолю Родригес или как его там, Мартинес?
«Да, с личной жизнью нужно что‑то решать…»
С такими мыслями Таня встретила свое восемнадцатилетие.

Поэт Воздвиженский вновь появился в Таниной жизни, когда она сдавала третью по счету сессию.
К четвертому экзамену ее гардероб – сплошь состоявший из джинсов с водолазками – насквозь пропылился библиотекой. В их с Любой общей комнате стоял запах трудового пота, такой отчетливый, что даже аромат новогодней елки, подмигивающей гирляндами с подоконника, восторжествовать над ним был не в состоянии.
Впрочем, чему удивляться?
Таня поставила перед собой цель сдать сессию на отлично. И со свойственным себе фанатизмом этой цели добивалась.
После двух экзаменов и без того щуплая Таня похудела на четыре килограмма. Темные корни волос отросли на неприличную длину в три сантиметра. Это было чересчур – не только по придирчивым Тамилиным меркам, но и по снисходительным Таниным. Но где взять время на возню с этим вонючим «Бельком»?
Однажды вечером сердобольная Люба не выдержала.
– Слушай, ну сколько можно зубачить? – спросила она. – От работы кони дохнут. Не в курсе, что ли?
– А варианты? – Таня нехотя оторвалась от экрана планшета, где вращалась похожая на сандвич модель Голубиного Саркофага с планеты Авлида. Она готовилась к последнему экзамену – «Практика полевых исследований».
– Ну… Можно, например, пойти в синемашку.
– Ненавижу синемашку! Пустая трата времени. «Взиу! Ввизззиу! Ч‑чух». – Таня небесталанно изобразила стрельбу из чоругского бластера. – Мозги по стенам, ни фига не понятно, но пограничники рулят!
– Не обязательно же на боевики ходить…
– А на что тогда ходить? Может, на мелодрамы? Так они ведь еще хуже! «Я любила тебя! Но ты предал мою любовь! Ы‑ы‑ы‑ы!» Одни сопли… – Голос Тани звучал ожесточенно.
– Можно сходить в кондитерскую, чаю попить с эклерами.
– Я на диете.
– С каких пор, интересно?
– С сегодняшнего вечера, – буркнула Таня. – И вообще, что ты ко мне прицепилась?
– Ну у тебя и хара‑а‑ктер…
– Какие есть – такие есть!
– Пошла бы хоть погуляла… Может, с кем‑нибудь познакомилась бы…
– Ага. В такую погоду познакомишься, как же… С песиком бродячим, с Шариком. Или с Дружком. А что? Чем не сюжет для мелодрамы? «Таня и Дружок». В конце оба умирают от чумки. – Таня устало уронила голову на руки, но вдруг встрепенулась и нервно добавила: – И, кстати, с чего ты взяла, что я вообще хочу с кем‑то знакомиться?
– Знаешь, Танек… Только ты пойми меня правильно… – вкрадчиво начала Люба. – В Великой Конкордии есть такое общество для молодежи – «Чистая земля».
– Слышала. Это которые убирают везде за бесплатно, что ли?
– Да нет, убирают материализаторы. Материализаторы Абсолютной Чистоты. А парни и девушки из «Чистой земли» – они другую чистоту блюдут. Половую, – пояснила Люба. – Я когда в Хосрове была, мне сунули проспект пропагандистский… Там такие лозунги были!
– Лозунги?
– Ага. «Воздержался сегодня – воздержись и завтра!» Или такое: «Кому по силам воздержаться – легко за Родину сражаться!» Они там и среди семейных пар соревнования устраивают. Кто дольше воздержится.
– Ай молодцы, – угрюмо процедила Таня. – Только к чему ты мне все это рассказываешь?
– Да ни к чему. Просто хочу знать, не вступила ли ты, случайно, в ряды общества «Чистая земля»? Не попала ли в сети коварной конкордианской пропаганды?
В комнате повисла неловкая пауза.
Таня тупо пялилась в планшет. Нарядная, праздничная Люба наматывала на шею нежный белый шарф из ангорской шерсти, примеряла у зеркала пушистый берет, тоже белый…
Вдруг Таня резко повернулась к Любе. Щеки ее пылали.
– Ну а что ты предлагаешь, Люб? Что? Вот ты конкретно что‑то предлагаешь? Или тебе просто поиздеваться надо мной хочется?
– Издеваться не люблю и не умею. За издевательствами к комендантше лучше обращаться, к тете Клаве. Это раз, – строго сказала Люба. – И я тебе совершенно конкретно предлагаю пойти со мной. Это два.
– А куда это ты собралась?
– В культурный центр «Перископ». На литературный вечер. Мне там Андрюха свидание назначил!
– С каких это пор твой подводник интересуется литературой?
– Литература ему до лампочки, – простодушно ответила Люба. – Просто народу на вечере ожидается много. Вот их группу в полном составе и отрядили, чтобы следили там за порядком. А вдруг господа‑поэты вздумают безобразничать?
– А‑а, понятно… Так себе и представляю – половина народу пьет портвейн в буфете, а вторая половина употребляет прямо в зале, под чтение стихов. Носы красные, перегаром несет… А бедным кадетам все это карауль!
– Какая же ты все‑таки язва!
– Такая уродилась! И если кому‑то не нравится, я себя любить совершенно не заставляю! – С этими словами Таня вновь уставилась в экран и с наигранным энтузиазмом принялась рассматривать вторую резную крышку Голубиного Саркофага.
Крышка была искусно инкрустирована лазуритом уникального химсостава, залегающим, между прочим, на соседней от Авлиды планете Каринтия. Каким образом, дорогие товарищи, лазурит с Каринтии очутился в распоряжении декораторов саркофага, творивших в доиндустриальную эпоху, при полном отсутствии не только ракето‑ но и самолетостроения? Правильно, товарищи. Перед нами – еще одна загадка ксеноистории!
Таня была уверена, что Люба непременно обидится и уйдет на свой вечер, громко хлопнув дверью.
Но ничего не нарушило тишину комнаты. Лишь за спиной у Тани деликатно заскрипела половица.
– Ну, Танюшка, ну, зайка… Не будь же ты такой противной! – ласково пропела Люба, касаясь своей напудренной щекой Таниной горячей шеи. – Пойдем со мной. Развеешься.

Глава 5
Наедине с Глаголом

Февраль, 2622 г. 
Долина реки Стикс‑Косинус 
Планета Глагол, система неизвестна 

А 23 февраля, в День Армии и Флота, случилось чудо. Самое настоящее.
Нет, Злочев не воскрес. И не спустились к нам с небес чины ангельские, чтобы сокрушить огненными мечами нерусь и нежить в лице майора‑воспитателя Кирдэра, коменданта Шапура и их насупленных подчиненных.
И даже в столовой нас кормили чем всегда – кебабами и киселем.
И все же…
…Она висела на стене нашего барака. Как раз напротив двери.
Она привлекала взгляды – как и всякая красавица.
Она была проста, как и все по‑настоящему ценное. Незамысловата, как правда.
И неудивительно, что мы смотрели на нее – на нашу стенгазету – во все глаза.
Мы не сразу решились подойти к ней поближе. А когда подошли, то долго рассматривали ее в почтительном молчании. Читали и перечитывали. Охали и ахали.
И, уверен, каждый из нас втайне размышлял о том, как отблагодарить лейтенантов Покраса и Мухарева за… уверен, не только я затруднялся в выборе единственно верных слов.
«За поднятое настроение»? Нет, все‑таки настроение – это что‑то сиюминутное.
«За встречу с прекрасным»? Но хотя наша стенгазета и была прекрасна в каком‑то высшем смысле, не требовалось безупречного вкуса эстета Бабакулова, чтобы признать, что портреты Соколова куда прекраснее карандашных рисунков Покраса.
В таком случае за что же мы должны были благодарить лейтенантов Покраса и Мухарева?
Подходящую формулировку я подобрал лишь спустя несколько часов, попав в пренеприятную переделку. «За возвышение воинского духа». Вот за что.

Размером наша стенгазета была где‑то метр на полтора.
Вверху алела надпись «23 февраля». Под ней буквами поменьше было написано «Служу России!». Рядом вился на карандашном ветру наш родной триколор.
Под тщательно выполненной шапкой – Покрас рисовал карандашами, позаимствованными в культблоке (красок там, увы, не нашлось) – помещались материалы, написанные Мухаревым.
Когда я как следует рассмотрел нижний правый угол, у меня дыханье сперло. Потому что там, записанный округлым мухаревским почерком, располагался рассказ о приключениях лейтенанта Пушкина на борту яхты «Яуза». Причем с картинками! С самыми настоящими! Числом две.
На первой я, нарисованный вполоборота к зрителю, объясняю стратегическую обстановку двум носатым балеринам (их груди, хотя и скрытые корсетами платьев, были проработаны с особым тщанием – чувствовалось, художника интересовала «фактура»), а на заднем плане маячат два окарикатуренных клона‑автоматчика со зверскими лицами. Их головы и шеи – практически одинаковой ширины.
На второй картинке я, вполне узнаваемый я, держу под прицелом вражеского офицера женского пола (видимо, Риши).
Риши в исполнении лейтенанта Покраса, конечно, на себя была нисколько не похожа – невысокая, быковидная, с черными широкими бровями, сросшимися в одну сплошную мохнатую ленту, непригожая и хмурая, в общем – само воплощение всего отталкивающего, что может быть в конкордианских демах. Но я был готов простить Покрасу эту художественную вольность. Откуда ему знать, что женщины‑офицеры Конкордии бывают хрупкими, чувствительными и ранимыми? Да и нужно ли ему знать такие вещи, ведь этих женщин, как и мужчин, ему еще, возможно, придется убивать?
Материал Мухарева – о герое Пушкине – был написан по мотивам моих вечерних рассказов. Стиль изложения слегка прихрамывал – даже мой полуграмотный кадетский глаз легко находил ошибки. Взять хотя бы последние фразы репортажа: «Догорало пламя, в дверном проеме показались два штурмовых скафандра, это были клонские офицеры Даш и Марабхен». Но кому было дело до этого стиля на планете Глагол? Правильно, никому.
Ходеманн, Ревенко, Гладкий и еще кое‑кто из наших эту историю уже слышали. Но остальные‑то нет! В общем, я сразу приосанился. Приятно, черт возьми, стать героем литературы!
Имелись в нашей газете и злободневные стихи.
Стихи были вписаны в комиксовый бабль‑гам, заостренный кончик которого упирался в губы молодцеватого парня в пилотке набекрень. Из‑под пилотки на лоб героя спускался кудрявый чуб. В его правой руке дымила сигарета без фильтра. Вид у парня был, как и положено острословам, лихой и придурковатый. Озорно глядя на зрителя, парень как бы произносил:

Уверен генерал хосровский,
Что здесь ашвантом стану я.
Но сам я выучки московской –
Не верю в сказки ниюя!
И до меня, как до жирафа,
Доходят мудрости слова.
Пусть лучше стану я собакой,
Чтоб мне молилися. Ав‑ав!

Левая рука парня, в чертах лица которого можно было заметить сходство с самим лейтенантом Покрасом (видимо, несостоявшегося ашванта он рисовал с себя, стоя возле зеркала у входа в барак), была свернута в наглую фигу. Эту самую фигу он нам и показывал.
Впрочем, мы‑то знали, что показывает он фигу вовсе не нам! А совсем‑совсем другим людям – вроде хосровских генералов! Вот, дескать, господа хорошие, наш ответ на вашу программу нравственного просвещения! Просветились – мама, не горюй!
Парень в пилотке оккупировал центр стенгазеты – видимо, Покрас и Мухарев справедливо полагали стишок «ударным» номером. И не зря!
Как только текст был прочитан, грянул хохот. Да такой, что в бараке задребезжали стекла.
Про собаку – почитание которой было обязательным в религии Клона и рассуждениями о коей нам чуть ли не каждый день проедал плеши майор‑воспитатель Кирдэр – вышло особенно смешно. Мы долго не могли угомониться.
– С сегодняшнего дня называйте меня Собакой Ав‑Ав! – перегибаясь пополам от хохота, простонал Ревенко.
– А меня аш‑ав‑антом, – хихикнул Тихомиров.
– Гут! Гут! Дер абзац! – надрывался Ходеманн. Его разговорный русский был далек от эталонов, преподанных нам Кушниром и Баратынским, но, чтобы разбирать такие вирши, языковых познаний Ходеманна вполне хватало.
– Крепко сказано, м‑мать! – гоготал Меркулов. – Надо будет переписать!
– Вот спросит меня завтра Кирдэр, почем фунт хфрастров на хосровском рынке или там, к примеру, как понимать такую‑то белиберду из «Ясны», – вторил Меркулову Лева‑Осназ, – а я ему в ответ скажу, что «до меня, как до жирафа, доходят мудрости слова». Не сердитесь, ашвант Кирдэр, классик так сказал…
– …великий русский поэт Мухарев!
– Га‑га‑га! – откликался барак.
Но самый оригинальный комментарий выдал лейтенант медицинской службы Айзек Хиггинс, единственный негр в нашем нетесном кругу. В российской армии он служил по контракту как специалист в редкой области – Хиггинс занимался конкордианскими отравляющими веществами замедленного действия. Хиггинс попал в плен в первом же бою, с русским у него тоже были «несколько пробльем»…
– Я фсье пониль, – серьезно сказал Айзек. – Не пониль один толька выраженье.
– ???
– Что такой «сказькини юя»? Что такое юя, ми хорошо знать. А кто есть такой товарищ Сказькин?
Но не только шуточки с прибауточками украшали нашу стенгазету. Про некролог Костадину Злочеву Мухарев с Покрасом тоже не забыли – он был помещен в уже готовую газету. Даже невооруженный глаз замечал следы торопливых исправлений, которые были вынуждены вносить ребята ради того, чтобы почтить память погибшего товарища.
И портрет Кости в черной рамке там тоже был.
Его Покрас рисовал по памяти. И, откровенно говоря, портрет многим грешил против истины. Не угадал Покрас ни с формой скул, ни с прической, ни с изгибом бровей. Оно и понятно, ведь в друзьях Покрас и Злочев не ходили, сталкивались нечасто, да и фотографий Злочева у Покраса не было – откуда? И все же главное Покрас передать смог: губы у Злочева на портрете были упрямо сомкнуты – точь‑в‑точь так делал Костя, когда над чем‑то крепко задумывался. И взгляд на портрете был таким же, как у Кости в жизни, – цепким, ироничным.
Память Костадина Злочева мы почтили минутой молчания.
А потом пошли расспросы.
Покрас с Мухаревым рассказывали о маленьких радостях и больших трудностях, связанных с воплощением идеи стенгазеты в жизнь.
Точнее, рассказывал в основном речистый Мухарев, а Покрас – щекастый тихоня с одутловатым лицом, окончивший Одесскую Артиллерийскую Академию не по призванию, а по настоянию волевого папы‑адмирала, – по большей части смущенно отмалчивался.
Раньше я вообще не обращал внимания на Покраса. Он представлялся мне тоскливым занудой из числа тех, кто в жизни интересуется по‑настоящему лишь двумя вещами: питанием и сном.
На занятиях Покрас блеял что‑то невнятное, позоря перед майором‑воспитателем честь российского мундира. В столовой вечно брал себе двойные порции. Анекдотов и вовсе не знал, о военно‑политической обстановке не высказывался, в свободное время предпочитал рисовать всякую ерунду простым карандашом – местных «стрекоз», пейзажи с дахмой, волейболистов («Нет бы женщину нарисовать», – в сердцах пенял ему Ревенко).
И специальность у Покраса была неромантичная – не комендор и не командир башни, а оператор элеватора. Какого такого элеватора? Снарядного.
В общем, так себе товарищ по несчастью. Поэтому когда Лева‑Осназ, исподтишка указывая в сутулую спину ковыляющего в уборную Вениамина – так звали Покраса, – злым шепотком сообщал мне «вот из‑за таких тюфяков войну и просераем», я не возражал. То есть правдолюб во мне знал: если мы и проигрываем войну, то вовсе не по вине вялых офицеров, а из‑за стратегической внезапности конкордианского нападения. Но кому охота спорить на больные темы?
Однако после газеты я изменил свое мнение о лейтенанте Покрасе. Так иногда случается, когда разгадываешь кроссворд. Вдруг всплывает царь‑слово, какая‑нибудь идущая через всю крестословицу «урбанизация» или «иридодиагностика», которая сразу вскрывает все твои промахи и проясняет картину.
Таким ключевым словом в моем случае и был художественный талант Покраса, проявившийся в его рисунках. Мне лично теперь было ясно: Вениамин вовсе не тупой тюфяк. Не трус и не зануда. Он просто художник. Человек из другого мира. Столь же чуждого нашему – миру военных, – как великий космос балета или таинственные мозаичные лабиринты ученых‑византологов.
Разве можно требовать от окуня, чтобы он скакал, как заяц? Можно, но глупо.
Точно так же глупо требовать от Покраса знания сальных анекдотов и виртуозного владения приемами рукопашного боя.
Выходило, что жизнь Вени Покраса – о которой он впоследствии довольно много мне рассказывал – сплошная череда печальных недоразумений. И Академия – недоразумение. И элеватор его – недоразумение. И плен – тоже в общем‑то недоразумение…
Может быть, когда война окончится, у Покраса еще будет шанс все эти недоразумения уразуметь и исправить? Пойти учиться на живописца или, допустим, на графика?
А вот за фигурой лейтенанта Мухарева никаких жизненных драм или недоразумений не маячило.
Балагур, патриот и виршеплет, он каждый вечер проклинал клонов за то, что те не обеспечили лагерь музыкальными инструментами. В частности – гитарами.
«Уж я бы вам сыграл, соколики! И цыганочку, и латину, и частушки! И свои песни исполнить охота. А так…» – досадливо ударяя кулаком по колену, заявлял Мухарев.
Барак вежливо поддакивал – дескать, не хватает нам гитар, еще как не хватает. Но это на словах. На деле же многие – и в том числе я – благодарили клонов за проявленную нерадивость. Хорошо, если Мухарев играет на гитаре так же славно, как о том рассказывает. А если нет?
В отличие от Покраса, который лелеял свой талант в давящей тишине барачных вечеров, Мухарев не «шифровался». Он был самым настоящим графоманом, живущим по принципу «ни дня без строчки, ни строчки без декламации».
Он без устали сочинял куплеты и каламбуры, по большей части неказистые и пошловатые вроде «Скажи‑ка правду, Пушкин‑брат, как живет твоя пушка без баб?»
Бывали, правда, среди шуток Мухарева и смешные. Например, пассажи лейтенанта Скочека, одного из баловней нашего барака, божественно рассказывавшего анекдоты и имевшего отчество Петрович (по которому его, разумеется, никто не величал, чай не Гладкий), он обычно комментировал восклицанием: «Люблю тебя, Петра творенье!» С легкой руки Мухарева Скочека иначе как Петратвореньем никто больше не называл…
Скромный литературный дар Мухарева развернулся в стенгазете во всю ширь.
По всем материалам чувствовалось – Мухарев прыгнул выше своей головы, взял рекордную для себя планку. Даже я, циничный сын своего циничного папы, и то едва не прослезился, когда читал передовицу, где были такие слова: «Господь всегда хранил Россию. Теперь Россией стала вся Земля!»
Несмотря на некоторую напыщенность этой фразы, по своей сути она была абсолютно верной.
И никаких пошлостей. Никакого похабства. В общем, в этот раз Мухарев превзошел самого себя. Может быть, музы и впрямь существуют? И одна из них взяла шефство над Мухаревым, осознав важность проекта?
Не скрою: меня посещали мысли о том, что Злочев, затей он стенгазету, написал бы передовицу лучше. У ГАБэшников, как свидетельствует история, литературный дар не редок. Какая‑то связь мистическая есть между словом и разведкой. И мое недолгое знакомство с Костей эту мысль вроде бы подтверждало. Ну да бог с ним, с сослагательным наклонением. Больно.
Мухарев темпераментно повествовал обитателям барака о том, как они с Покрасом втайне вырезали и, спрятав под рубашки, уносили из культблока карты сражений, вклеенные в репринтный восемнадцатитомник «Войны XXI века» (под ред. ак. Соколова Б.В.), чтобы, склеив их затем воедино, получить бумажный лист нужной величины. Кстати, получилось довольно символично: на аверсе – наша стенгазета, на реверсе – карты Харьковско‑Крымской наступательной операции. Когда Мухарев дошел до слов «в качестве клея мы использовали…», входная дверь нашего барака тихонько заскрипела.
Мы были так увлечены – кто рассказом Мухарева, кто своими патриотически‑ностальгическими мыслями, – что обратили внимание на вошедшего только лишь тогда, когда за спинами у нас раздался знакомый тенор.
Это был голос майора‑воспитателя Кирдэра.
– Что здесь происходит? – спросил Кирдэр.
Тон майора‑воспитателя был бесстрастным, как обычно. А выражение лица… Я бы сказал, что его лицо в этот момент не выражало ничего, кроме сонной брезгливости.
Среди нас не нашлось никого, кто дал бы Кирдэру вразумительный ответ.
Даже каперанг Гладкий промолчал.
Есть такое слово – фрустрация. Так вот: это была она.
Представьте себе, что вы пришли в гости к любимой девушке и дело дошло до поцелуев. Спрут желания сжимает ваше тело, внутри у вас все горит. У нее – тоже. Вы бормочете какую‑то нежную ерунду и готовы… ну, предположим, написать в ее честь поэму, совершить кросс‑галактическое путешествие на списанном флуггере или устроиться наконец на работу. Ее глаза блестят, ее горячие губы обещают вам не менее, чем вечность. И тут появляются ее родители и бодро так орут из прихожей: «А вот и мы, молодежь! Не ожидали?»
Такими горе‑ухажерами мы себя и почувствовали. И только одно желание нас томило: сделать так, чтобы наша стенгазета вдруг стала невидимкой.
– Я повторяю свой вопрос: что здесь происходит? – Кирдэр неспешно приблизился. Мы расступились. Не сказать «почтительно». Скорее «подневольно».
Наконец к Никтополиону Васильевичу, вернулась способность говорить.
– В соответствии с нашими традициями мы празднуем День Армии и Флота, – сказал каперанг Гладкий. – Надеюсь, это не запрещено?
– Это не запрещено, – кивнул Кирдэр, прищуриваясь. – А что это за вещь?
Он так и сказал – «вещь». Как будто перед ним на стене висело унитазное сиденье!
– Это стенгазета.
– Мне не вполне ясен смысл этого слова. – В голосе Кирдэра уже начали рокотать нотки раздражения.
И тут я понял, что должен отличиться. Ведь недаром я – сын великого Ричарда Пушкина, в прошлом – актера Архангельского драматического театра. Может, и мне чуток кривлятельного таланта перепало, чисто генетически?
Я выступил вперед. Мое лицо приняло постно‑возвышенное выражение, которое в большой чести у экскурсоводов, учительниц литературы и ведущих образовательных программ.
Началась моя борьба.
– Русское слово «стенгазета» означает «настенное собрание художественной графики, перемежающееся пояснительными текстами». Вот, например, здесь мы видим лейтенанта Вениамина Покраса. – Я указал на героя в пилотке, который крутит кукиш «хосровским генералам». – С его исполненным доброго озорства портретом словно бы полемизирует восьмистишие, написанное в русском лирическом жанре «размышление о себе». Этот жанр со времен поэта‑офицера Лермонтова весьма любим в русской армии. В этом стихотворении лейтенант Мухарев выражает желание в следующем воплощении переродиться ашвантом. А если не получится ашвантом, то хотя бы собакой. Чтобы предпринять попытку приблизиться к пониманию Первой Веры в облике животного. Ведь животные в избытке наделены смирением, необходимым для восприятия нуминозного.
– Разве вы не знаете, что доктрина о перерождении души в разных телах не поддерживается Возрожденной Традицией? – неприязненно спросил Кирдэр.
– О, знаю, вашими трудами, – кивнул я, подобострастно улыбаясь. – Но представления о реинкарнации и карме пустили такие глубокие корни в российской ментальности…
– Вот как? – Кирдэр нахмурился.
Несомненно, Кирдэр был виртуозным знатоком своей веры. Но в православии и уж тем более в «российской ментальности» он, конечно, не смыслил ни уха ни рыла.
– Я надеюсь, по мере того, как вы будете продвигаться в постижении учения Заратустры и в особенности его последователей, нелепость подобных метафизических построений будет становиться вам все более очевидной, – процедил Кирдэр.
Однако недоброго, въедливого взгляда от стенгазеты майор‑воспитатель не оторвал. И, похоже, мне он не поверил.
Эх, плохой из меня актер! Вероятно, такой же плохой, как из моего папы Ричарда (а будь он хороший, разве пошел бы в режиссеры?). И здесь винить некого, кроме генетики…
Около минуты Кирдэр рассматривал стенгазету. Мы подавленно молчали. Хорошо еще, если наша красавица будет понята клонами как «нарушение режима лагеря». А если как покушение на Возрожденную Традицию? О‑о‑о, лучше и не думать, что будет, если второе.
В изолятор не хотелось никому. В расстрельный подвал – тем более. По моей спине ползла струйка холодного пота.
– Скажите мне, господин Пушкин, если господин Покрас на этой картине и впрямь размышляет о реинкарнации, отчего же у него такой… глумливый вид? Что он показывает своей рукой?
«Врать – так по полной программе», – решил я.
– Этот жест у русских называется «дуля». И означает крайнюю степень довольства, – сказал я.
– Чем же он доволен? – не унимался въедливый Кирдэр.
– Он… ну… Вероятно, он доволен тем, что уже и в этом воплощении у него есть возможность познать нуминозное во всем разнообразии его форм. Здесь написано: «И до меня, как до жирафа, доходят мудрости слова». – Я ткнул пальцем в поэтический пузырь. – Жираф в русской культуре – метафора чувствительности. Ведь эти звери в России столь же редки, как и люди, способные по‑настоящему тонко воспринимать бытие Духа…
Я шумно выдохнул. Мои заведенные за спину ладони («Жест предателя или провокатора», – сказал бы Злочев) были мокры от пота. Мысленно я возносил хвалу… нет, не Ахура‑Мазде. Но Степану Феликсовичу Котлубаю, преподавателю философских дисциплин на младших курсах Северной Военно‑Космической Академии. Если бы не он с его драконовскими правилами приема экзаменов‑зачетов, хрен бы я знал слово «метафизический». И уж тем более – «нуминозный». Готов поспорить, в «нуминозном» среди офицеров нашего барака можно было заподозрить разве что кавторанга Щеголева. В общем, даже если Кирдэр не поверил ни одному моему слову, именно благодаря Котлубаю я получил шанс эти слова сказать…
Мои товарищи вытаращились на меня, как будто видели первый раз в жизни.
«Во шпарит!» – читалось на лице Левы‑Осназа.
«Так я и думал: интеллигентишка!» – бормотали угрюмые глаза Меркулова.
«Дас ист фантастише!» – улыбался умница Ходеманн.
Наконец майор‑воспитатель Кирдэр прервал эту наэлектризованную затаенными эмоциями паузу.
– Что ж… Лирика это чудесно. Мне хотелось бы считать своей заслугой тот факт, что плен не ожесточил ваши души. И что они открылись прекрасному. – На лице Кирдэра заиграла самодовольная улыбочка. – Впрочем, это совершенно не означает, что подобные инициативы будут поощряться нами в дальнейшем.
С тяжеловесным достоинством, присущим дуракам и победителям, майор‑воспитатель Кирдэр развернулся на пятках и зашагал к выходу из барака. На улице было совершенно темно.
– Через десять минут я жду вас на занятиях, – сказал Кирдэр уже в дверях.

Вот что случилось после ухода майора‑воспитателя.
Не успели мы обсудить – все больше при помощи недомолвок и красноречивых жестов – визит Кирдэра, как дверь вновь открылась и в бараке появился Ферван Мадарасп. Он сделал пару шагов и нерешительно замер, будто бы забыв, зачем пожаловал.
– Что мы им – зверинец? – яростно прошептал у меня над ухом Меркулов.
– Дошутились. Прислал Кирдэр пса – газету конфисковывать. Я не я буду. – Это был шепот Левы‑Осназа.
Остальные воздержались от комментариев, но на лицах читались те же эмоции: недовольство («Сколько можно к нам шастать?!») и опасение («Неужели испортят праздник, клоны поганые…»).
– Встаньте на путь солнца… товарищи, – наконец поприветствовал нас Ферван устами своего переводчика (кстати, это был трофейный «Сигурд» – вероятно, занял у администрации лагеря, ведь егерям такие штучки по штату не положены).
«Товарищи» прозвучало просто‑таки умилительно.
– Здравствуйте… капитан, – кивнул Гладкий. И, оглянувшись на нас, сказал: – Ну что же вы? Поприветствуйте офицера.
Ну‑ну. Здравия желать не будем, но козырнуть – не жалко.
– Я бы хотел выразить вам свои соболезнования по поводу гибели вашего товарища лейтенанта Злочева, – сказал Ферван. – Он умер благочестиво. Его останки возложены на вершину дахмы рядом с прахом трех бойцов моей роты.
Предупреждая наши реплики, Гладкий отчеканил – холодно и безупречно вежливо:
– Благодарим за участие, капитан. Это честь для нас. (Будто бы в самом деле для кого‑то имело значение – обойдутся ли с обугленными костями Злочева по конкордианским обычаям или нет!)
– Но я пришел не только ради этого, – продолжал Ферван. – Я бы хотел знать, кого Злочев считал своим ближайшим другом. У пехлеванов есть такой обычай: утешать лучшего друга погибшего. И я хотел бы сделать этому человеку… скажем так, подарок.
Что‑то в этих словах было особенное. Не сказать – угроза. А скорее обещание больших неожиданностей и, возможно, неприятностей. В бараке сразу дохнуло холодком, будто Ферван высыпал нам под ноги два ведра колотого льда.
Не знаю уж кто как, но я это сразу почувствовал.
Мы начали переглядываться, полувопросительно задирая брови.
«Ты со Злочевым дружил?» – «Да как посмотреть… А ты?» – «Не то чтобы очень, перекидывались парой фраз». – «Вот и я», – примерно в таком ключе проходили наши безмолвные диалоги.
Настоящих друзей у Злочева не было. Однако признавать этот факт вслух никто не спешил.
Ферван ждал, испытующе на нас поглядывая.
Первым не выдержал простодушный Ходеманн.
– Разве Злочев имел друзья? – спросил он, пожав плечами.
Стоило прозвучать фразе Ходеманна, как мне стало горько и больно. Правда это была, но… но не та, которую следует сообщать врагу. Если русский офицер находится в плену в обществе других русских офицеров – он должен автоматически считаться не только их коллегой, не только боевым товарищем, но и другом.
И если лейтенант истекал кровью у меня на руках, значит…
– Как это не было? – возмутился я. – Я со Злочевым дружил! Но никаких подарков мне не надо!
– Не надо? Хорошо. – Ферван кивнул. – В любом случае, Александр, попрошу вас на пару слов.
Не дожидаясь моего ответа, Ферван повернулся и вышел из барака.
Я помедлил.
– Идите, Саша, – кивнул каперанг Гладкий. – Я думаю, нет оснований игнорировать приглашение старшего по званию.
И я вышел.
На улице было еще совсем темно. Ферван ждал меня, удалившись от барака шагов на десять.
– Почему‑то я не сомневался, Александр, что назоветесь именно вы. – Он улыбнулся. – Я рад.
– А я – нет, – неучтиво буркнул я. – Честно говоря, не могу даже представить себе, зачем вам понадобился.
– Вы ведь, наверное, догадываетесь, что лейтенант Злочев фактически погиб в бою?
– Догадываюсь.
– Так вот: я считаю, что, если ваш друг пал от руки врага, вы имеете право знать, кем был этот враг.
– Пожалуй… да, – сказал я уже более приязненно. Фервану нельзя было отказать в благородстве, чего уж там…
– А один раз увидеть лучше, чем сто раз услышать, ведь так? – Пехлеван улыбнулся.
– Так.
– Ну и отлично. Я предлагаю вам совершить небольшую вертолетную прогулку. С начальством лагеря я утряс все формальности, у майора Шапура принципиальных возражений нет. А у вас?
«А что мне терять?» – подумал я.

Вылетали еще затемно. Ферван лично занял пилотское кресло, а меня посадил рядом с собой, на рабочее место оператора‑наблюдателя.
В центральный отсек залезли четыре егеря – эскорт. Не знаю, чего Ферван опасался больше – моего побега или вынужденной посадки на враждебной территории. Думаю, как и всякий предусмотрительный профессионал войны, – всего сразу и нападения всадников Апокалипсиса в придачу.
Хотя снаружи вертолет не производил впечатления суперсовременной машины, звукоизоляция оказалась на высоте. Мы с Ферваном могли спокойно разговаривать, не прибегая к услугам шлемофонов.
Собственно, шлемы мы вообще сняли – на борту вертолета было жарковато. Ферван принялся горячо извиняться передо мной по этому чепуховому поводу. Дескать, машина только что прошла капитальную модернизацию, а новый климат‑контроль не настраивается, хоть плачь! Вы уж не обессудьте, Александр! Такая она, эта техника!
Подумаешь, климат‑контроль. Типично клонские заезды: им кажется, если у них что‑то не работает, значит, они вели себя недостаточно праведно и прилежно, плохо соблюдали наказы Родины и в итоге опозорились на весь мир. Будто бы миру есть дело до бракованной платы в клонском кондиционере…
– Ничего страшного, Ферван. В моем истребителе когда‑то барахлило зажигание. Перед каждым взлетом техник с факелом под маршевые дюзы лазил, чтобы, значит, все зажглось как следует.
К чести Фервана, юмор он понял. Посмеялись.
– Да и кому он нужен, климат‑контроль! Я смотрю, у вас тут такое наворочено!
Я был искренен. Куда более полезной, чем кондиционер, и притом вполне исправной аппаратурой, вертолет был нашпигован под завязку. Пестрому разнообразию его приборных панелей позавидовал бы и полноценный аэрокосмический аппарат. Флуггер то есть.
Впрочем, чему удивляться? Эта машина служила одновременно и разведчиком, и летающим командным пунктом. С нее можно было управлять всеми бойцами, вертолетами и огневыми средствами роты. Видеть их глазами и слышать их ушами!
От моих комплиментов Ферван сразу же расцвел.
– На этой планете иначе нельзя! Кроме обычных средств обнаружения, вертолет оснащен специальными детекторами аномалий… Вот взгляните‑ка на мой экран… можете, впрочем, на свой, там все дублируется… Сейчас появилось красное пятнышко, видите?
Я видел. На обзорном экране, по которому ползла расписанная значками и пометками карта местности, впереди по курсу замигала маленькая красная клякса.
– Это гравимагнитный осциллятор, грос,  – пояснил Ферван. – Сейчас, на время Прилива, их мощность значительно возросла, и гросы могут представлять опасность даже дня вертолетов, летящих на порядочной высоте. Автопилот его обойдет.
Действительно, через несколько секунд машина с едва заметным креном приняла вправо.
– А желтые пятна?
– Озера с жидким натрием. Здесь встречается редкая аномалия – наложение такого озера на грос. Тогда каждые полминуты в воздух взлетает громадный столб натрия. Очень красиво!
Я для проформы поцокал языком. Хотя на самом деле сообщение Фервана не произвело на меня особого впечатления.
С жидким натрием? Чудо чудное? Да хоть с порошкообразным гелием! Для человека с исправными мозгами достаточно одной игры в «ложки», чтобы понять: Глагол – место не для тех, кто молится на школьный учебник физики.
Стоило мне подумать о физике, как Ферван о ней заговорил.
– Самое любопытное, Александр, это принципы, на которых основаны наши приборы для обнаружения аномалий. Вы не поверите! Они не имеют никакого отношения к привычной физике!
– И каковы же эти принципы?
– Я бы сказал: принципы симпатии. – Ферван улыбнулся. – Скажем, для обнаружения гросов используется грунт, взятый в зоне осцилляции. И вот что удивительно: частицы грунта, с виду совершенно обычные, «чувствуют» близость гроса! Их атомы возбуждаются! Они становятся умеренно радиоактивными – причем направление и интенсивность вылета альфа‑частиц связаны с расстоянием до аномалии, ее мощностью и формой! То же касается и местного жидкого натрия, и других веществ. Они «помнят» о своем родстве с конкретным видом аномалий. Их атомы различным образом реагируют на близость к родственным аномалиям, и эти реакции мы можем обнаружить уже через привычные нам физические эффекты. Дальнейшее – вопрос техники.
Клоны любят знание. Клоны благоговеют перед знанием. В их глазах относиться к знанию пренебрежительно – значит выказать себя человеком бесчестным и низким.
– Восхитительно! – воскликнул я. – Ферван, каждое ваше слово открывает для меня новую дверцу в лабиринте познания!
Лицо моего собеседника внезапно омрачилось какой‑то новой думой. Может, я переиграл?
– То ли еще будет, – сдержанно сказал он.
Некоторое время летели молча. Западный и северный секторы экрана заполонили густые россыпи аномалий – разноцветных черточек, пятнышек, скобочек.
Неожиданно на экран выползла цепочка крестиков. Один… два… три, четыре… ого!.. восемь!
Заныл сигнал вызова.
Ферван мгновенно отключил свой «Сигурд», чтобы тот не переводил для меня разговор с неведомой мне инстанцией, и утопил пару клавиш, включив громкую связь.
Под потолком кабины раздался резкий женский голос с требовательными интонациями. Ферван поморщился и коротко ответил.
Интонации его собеседницы изменились на вопросительные. Ферван усмехнулся, ответил еще короче.
«Трах‑тибидох?» – уточнила невидимая женщина‑офицер.
«Чха‑чха‑трах‑тибидох», – подтвердил Ферван, после чего они распрощались.
– Второй Народный кавалерийский полк, – пояснил он. – Видите вертолеты на экране? Их эскадрон.
«Шутит? Нашел салабона! Не‑ет, меня так просто не подловишь!»
– Я видел Первый Народный кавполк в Хосрове. Он был, как и положено, на лошадях. Какая же это кавалерия – на вертолетах?
– Самая обычная кавалерия. Воздушная. – Видя мое недоумение, Ферван пояснил:
– Пехлеваны этих полков ездят верхом только на парадах и в почетном эскорте. А так – это полностью аэромобильные части. Причем один лишь Первый Народный кавполк укомплектован лошадями по штату. В остальных кавалерийских полках лошадей куда меньше, чем вертолетов!
– Теперь понятно. В нашей армии есть что‑то подобное. Десантно‑штурмовые бригады называется.
– Естественно, – отозвался Ферван. – Мы, егеря, – тоже «что‑то подобное»! Тот же круг задач, та же техника… Не люблю я этих кавалеристов, честно сказать, – неожиданно признался он.
– Почему?
– Некоторые наши генералы считают, что, если бойцы аэроштурмовых полков умеют гарцевать на лошади, значит, и на поле боя они в состоянии творить чудеса. С ними носятся, как с расписной фарфоровой вазой! Но их еще ни разу не проверили в настоящем деле!
– Может, чтобы не расставаться с иллюзиями?
– Далеко пойдете. – Ферван одобрительно похлопал меня по плечу. – Вот посмотрим, чего наша кавалерия навоюет…
– Так все‑таки, значит, здесь идет война… – как бы задумчиво сказал я.
– Война! Война! Да! – Фервана прорвало. – Настоящая война, в которой гибнут мои люди! На ровном месте! Трижды проклятая планета дэвов! Лучшее, что с ней можно сделать, – эвакуировать до последнего человека!
– И взорвать! – ввернул я, чтобы еще больше его раззадорить.
– И взорвать, верно!.. Впрочем, не важно. – Он махнул рукой. – Эту часть работы, кажется, решила взять на себя мудрая природа… А вот убрать отсюда правоверных могло бы и наше руководство! Это‑то в его власти!
– Вероятно, у вашего руководства здесь какие‑то особые интересы? Аномальные полезные ископаемые? Что‑то в этом роде?
– Э‑э, полегче, Александр. – Ферван погрозил мне пальцем. – Я вам уже сказал: вы имеете право знать, кто повинен в смерти вашего товарища. Имеете право увидеть страшное величие этой планеты. Но на большее можете не рассчитывать. Интересы нашего руководства – не тема для разговора.
Я пожал плечами.
– Никогда не занимался разведкой. И сейчас не собираюсь. Вдобавок вы же понимаете, Ферван, что любая информация, которую я могу от вас получить, попадет к моему командованию только по окончании войны.
– Это все понимают. Иначе вы бы сейчас рядом со мной не сидели… Глядите, какое великолепие!
Ферван постучал пальцем по экрану.
Там появились голубые червячки аномалий нового типа, которые на глазах слились в одну сплошную змеистую линию. Как Ферван собирался ее преодолеть? Ведь змеюка перекрыла весь западный сектор горизонта!
– Что это?
– Стикс.
– Простите?
– Стикс, подземная река эллинского ада, помните? Мы, ашванты, не очень‑то любим эллинов, ведь они сокрушили нашу великую земную прародину, а эллинский царь Александр, ваш тезка, был язычником и злостным богоборцем…
«Длинная историческая память у этих ретроспектов», – подумал я.
– …Но следует признать, что мифология и поэзия эллинов порождали образы космической силы! Объект, к которому мы сейчас подлетаем, иначе не назовешь. Настоящая подземная река! Только в отличие от Стикса она время от времени выходит на поверхность!
– Как?!
– Как‑то, – улыбнулся Ферван. – Почем мне знать? Могу сказать только, что это не просто Стикс, а Стикс‑Косинус!
– А почему «косинус»? Есть еще и «синус»?
– Угадали! Стикс‑Синус находится в другом месте. Обе реки синхронизированы с точностью до фазы. Когда на поверхность выходит Косинус, Синус прячется. И наоборот. Нравится?
– Просто восторг.
– Настоящий восторг будет дальше.
Когда мы подлетели к Стиксу вплотную, было уже достаточно светло, чтобы без ноктовизоров разглядеть реку, струящуюся по дну глубокого каньона в обрамлении охряно‑красных скал.
Вода казалась совсем черной. «Может, черная и есть? На этой чертовой планете все возможно», – подумал я.
– Пристегнуты? Вот и отлично… – Ферван перешел на ручное управление.
Повинуясь Фервану, вертолет повернул влево, клюнул носом и нырнул в каньон.
Весь маневр занял пару секунд. Не успел я бросить «А может, не надо?», как мы уже мчались над самой водой, сметая с камней полчища дремлющих «стрекоз».
Турбины трудились на совесть. От их рева теперь не спасала и звукоизоляция.
На экранах заднего обзора поднялись тучи квазинасекомой гнуси вперемежку с водяной пылью, выбитой из Стикса воздушным потоком от винтов.
С пугающей быстротой на нас набегали красные скалы. Вот‑вот врежемся! Но опытный летун Ферван с ювелирной точностью сдвигал стик на полпальца, и мы, разминувшись со скалой на те же, казалось, полпальца, благополучно повторяли очередную излучину реки. Я закусил губу – только бы не запросить у Фервана пощады!
Мне ли, истребителю, соколу занебесья, альбатросу звездоземья, бояться скорости?
Не мне!
Что значат какие‑то пятьсот километров в час, если флуггер даже в плотных слоях атмосферы может дать пять‑семь чисел Маха? В сравнении с этим пятьсот кэмэ – семечки!
Да я в Академии пикировал из открытого космоса прямиком на цель с высоты в сотню километров!
Да я в лунных цирках фигурял!
Зенитки «Атур‑Гушнаспа» с дерьмом лопал!
Но надо ли говорить, что настоящий флуггер не пошел бы впритирку над рекой, в теснине между двумя скальными стенами? Меня же учили на аэрокосмического пилота! Моя профессия – крылатая молния, а не винтокрылый подметальщик!
Ферван – тот веселился вовсю. По‑моему, он всю эту «воздушную прогулку» ради того и затеял, чтобы полихачить в свое удовольствие. А пообщаться с лейтенантом Пушкиным – это уже дело шестнадцатое.
Через пару минут мне удалось расслабиться. Лихие повороты примелькались. Стало ясно, что Ферван не самоубийца и все маневры выполняет с основательным запасом по дальности – просто у меня нет привычки к тесному визуальному контакту с ландшафтом.
Увы, страх сменился чувством куда худшим – горечью. Ферван – при деле, работает по основной профессии, летает, людей убивает. Моя родная эскадрилья – тоже летает. Риши, если верить Фервану, – и та на своем месте, пусть без капитанских звездочек.
Одни мы бедные, одни мы злосчастные – пленники Клона, узники проклятой планеты Глагол. Да лучше бы они нас на каторжные работы отправили, в каменоломни, на рудники! На любое бессмысленное дело! Канаву откапывать, канаву закапывать… Было бы хоть за что клонов ненавидеть! А так мумифицируемся мы тут заживо, нравственно просвещенные…
Хотя бы разок полетать на родном «Горыныче» или «Дюрандале»… Хорошая машина «Дюрандаль», зря старички асы бухтели… Да я бы на любое старье сейчас согласился! А то и на штурмовик, даже на «Гриф», заторможенный истребитель барража…
Увидеть звезды, почувствовать настоящие, полновесные шесть g на разгоне…
Не знаю, сколько бы еще я себя жалел, но тут мы влетели в Муть.
Видимость упала метров до пяти. Единственным, что различалось на большей дальности, были столбы обманчиво нежного салатного свечения. Один такой столб стремительно вырос перед нами прямо по курсу…
Я об этой дряни как‑то совсем позабыл, поэтому в первый момент испугался – ничего же не видно, сейчас ка‑ак долбанемся!
Но вертолет был оснащен аппаратурой для эксклюзивных условий Глагола не просто хорошо. Он был оснащен великолепно!
Автоматически включились ноктовизоры, а на ноктовизорах, в свою очередь, активировались специальные фильтры. Остекление кабины мигнуло и из обычного оптического режима перешло в эмулирующий. То есть заработало как ансамбль дополнительных экранов, на которых можно было видеть ландшафт почти так же четко, как если бы никакой Мути не было.
Слыхал я о таких стеклах, но их даже на наших боевых флуггерах массово пока что не используют. А у клонов – на тебе, пожалуйста… Я‑то еще голову ломал, как можно вести войну на планете, где громадные участки местности переложены слоями вечного тумана. Пришел к выводу, что единственная возможность – использовать внешнюю прозрачность Мути. Развешивать над полем боя кучу летательных аппаратов, которые будут снабжать информацией действующие внутри аномальных слоев подразделения либо самостоятельно гвоздить по обнаруженным целям сверху.
Но оказалось, клоны и Муть фильтровать научились… Ох, влетела эта планета Великой Конкордии в копеечку!
Каким ни был Ферван лихим вертолетчиком, а скорость все‑таки сбросил. Турбины прижухли, ротор перешел на деликатное «чок‑чок‑чок».
– Видите, наши энтли не зря свой хлеб едят, – наставительно сказал Ферван. – Эта проклятая планета бросила вызов их изобретательности, но они не оплошали.
– Молодцы энтли, – признал я. – Но, наверное, все эти уловки приносят какие‑то плоды? Хитроумные изобретения, детекторы аномалий, фильтры – это же чистое искусство ради искусства! Какой в них смысл, если на нормальной планете с нормальными физическими условиями они превращаются в хлам?
– Смысл… – буркнул Ферван.
Похоже, мой вопрос застал его врасплох, но через секунду он преобразился.
Ферван перевел вертолет в режим висения и, повернувшись ко мне всем корпусом, спросил:
– Скажите, Александр, вы действительно хотите знать?
– Хочу.
«Ведь ради этого погиб Злочев», – следовало бы прибавить, но я оставил довесок насчет покойного лейтенанта при себе.
– Запомните эту минуту, Александр. Потому что с нее начнется, быть может, самый важный час в вашей жизни, – торжественно провозгласил Ферван.
И вместо того чтобы пуститься в дальнейшие разъяснения, он не глядя посадил вертолет.
«А местность он знает как свои пять пальцев», – отметил я.
– Выходим, – сказал Ферван, нахлобучивая шлем. – Кстати, наденьте и вы, иначе уши болеть будут.
Не дожидаясь моей реакции, он отстегнул ремни и распахнул дверь кабины.
С тихим хлопком ворвался забортный воздух, показавшийся сухим и прохладным. На барабанные перепонки навалилось повышенное давление.
«Как бы не две атмосферы», – подумал я, вспоминая свой опыт дайвинга. По субъективным ощущениям в этом слое Мути давление было как под водой на глубине в пятнадцать‑двадцать метров.
Я поспешно засунул голову в лакированную стальную сферу.
– Вот здесь, – показал на своем шлеме Ферван, – нужно нажать, чтобы привести давление в норму… Смелее, не взорвется!
Вслед за нами из вертолета высыпали автоматчики.
Хорошие они были ребята – молчаливые, как камни. Даже самый дисциплинированный наш осназ скорее всего начал бы трепаться, перешучиваться с командиром и вообще – разминаться.  Но эти только молча поглядели на Фервана и, не получив от него дополнительных указаний, разошлись, обеспечивая охрану вертолета с четырех сторон света.
Их фигуры растворились в Мути без остатка.
– У вас оптический фильтр включился? – спросил Ферван.
– Похоже, нет. Кругом Муть.
– Хм… Ах, ну да! Шлем номер семнадцать…
С этими словами Ферван отпустил мне легкий подзатыльник. Стекло шлема мигнуло, и через секунду перед моими глазами сформировалась вполне сносная картинка.
– О, вижу! – обрадовался я.
– Контакт отходит, – извиняющимся тоном пояснил он. – Если фильтр снова выключится и битье не поможет, не волнуйтесь. Я вас выведу.
– Куда уж тут волноваться. Мокрому дождь не страшен. – Не знаю, понятен ли был Фервану мой сарказм, но тему поддерживать он не стал.
Теперь, при включенном фильтре, стало видно, что Ферван посадил вертолет на неприютный глинистый пляж, кое‑где пересыпанный мелкими голышами. За нашей спиной уступами подымалась вверх скальная стена каньона. Перед нами как‑то чересчур неспешно для горной реки катил свои воды Стикс.
Э, да какие же это воды!
Никакие не воды…
Я подошел поближе.
Точно! Серое студенистое вещество, похожее на напалм из загущенной зажигательной росы…
– Но ведь там, выше по течению, обычная вода? – спросил я у Фервана.
– Почти обычная. А Муть превращает ее в это вот.
– Следовало бы ожидать, что то же самое произойдет и с водой в нашем организме – стоит только войти в Муть.
– Вода в нашем организме как раз обычная, а в Стиксе, как я сказал, – «почти обычная». В этом вся соль.
– У нее формула «аш три о четыре»?
– Не знаю, какая формула. Но если ее выпить, кровь превращается в такую вот серую дрянь. – Ферван показал на Стикс.
– Алхимия какая‑то. Вода Стикса превращается в серую дрянь под воздействием Мути, кровь превращается в серую дрянь под воздействием воды из Стикса… Хорошо, а что, если вот прямо здесь из Стикса воды выпить? Или, точнее, съесть?
– Попробуйте.
– Вы… серьезно? Или это так, фигура речи?
– Пробуйте. И узнаете: серьезно или так.
Вот черт! Он поставил меня в совершенно идиотское положение. Расспрашивать дальше – унизительно, а что он имеет в виду – непонятно. И любопытство разбирает… А вдруг попробую – и сразу кранты?
Но я нашелся:
– Неохота шлем снимать.
В ответ Ферван расхохотался.
– Молодец, Александр, не теряетесь! Ни в коем случае из Стикса пить нельзя. Ни в коем случае! Если бы вы попытались, я бы, конечно, вас остановил. Но мне хотелось знать, какой выбор вы сделаете… А теперь идемте.
А холодно же там было! Как, впрочем, и положено на берегах Стикса…
Я пошел за Ферваном. Двое автоматчиков снялись со своих постов и присоединились к нам, не догоняя, но и не отставая. Вероятно, с самого начала получили от Фервана четкие инструкции на все случаи жизни. И хотя наше приземление здесь выглядело чистым экспромтом, мне сделалось яснее ясного, что никакой это не экспромт, а часть тщательно составленной программы.
Полоска берега между Стиксом и скалами постепенно становилась все уже. В одном месте скалы вдавались прямо в реку, и я перестал понимать, куда же меня тащат. Или дальше мы пойдем по дну?
Ферван снял автомат с предохранителя.
Когда мы почти уперлись в скалы, он остановился и вяло отмахнул левой рукой.
Солдаты – тоже с автоматами на изготовку – обогнали нас. Один из них стал между нами и ближайшей скалой, а другой уверенно пошел вперед, будто намереваясь пробить горную породу головой.
И он ее пробил!
Он прошел сквозь скалу и исчез!
Клянусь мамой! И папой!
Ферван и второй солдат продолжали держать скалу под прицелом. Оба пружинисто присели. Казалось, егеря ожидают появления своего товарища как минимум в пасти саблезубого тигра, а то и в обществе пельтианского халкозавра.
Через минуту, однако, солдат вышел из скалы целым‑невредимым. Автомат он беззаботно забросил за плечо – и позвал нас.
Ферван вздохнул, вернул оружие на предохранитель, и мы двинулись.
Когда я проходил сквозь камень, то не почувствовал даже легкого сопротивления, как будто передо мной вообще не было никакого материального объекта, а одна лишь его видимость.
Здесь все было как с Мутью, только наоборот. Муть снаружи не видно, а изнутри – видно. А скала снаружи виделась каменным хаосом, внутри же выяснилось, что большей части скалы вообще нет, а меньшая образует высокий свод над неглубокой полукруглой пещерой.
Сосредоточенное молчание Фервана начинало действовать мне на нервы.
– Да‑а, хороший иллюзион, – сказал я. – А ваши энтли не придумали визоров для таких случаев?
– Придумали. Только никто почему‑то не хочет надевать очки весом в семнадцать килограммов… Но довольно о технике! Я привел вас сюда, Александр, чтобы вы своими глазами увидели молельню манихеев.
Ферван провел меня в глубь пещеры, где параболический каменный свод смыкался с полом.
Дальше идти в полный рост было нельзя.
Ферван присел на корточки. Я последовал его примеру.
Здесь царил полумрак, но все‑таки было достаточно светло, чтобы увидеть: в этом углу нет ровным счетом ничего, достойного внимания. Как, впрочем, и во всей пещере.
Возник оправданный вопрос: «Ну и?»
Но не успел я раскрыть рта, как Ферван достал мощную «всепланетную» зажигалку (курящим я его не видел – выходит, взял специально для такого случая?). Он выкрутил регулятор мощности до упора и щелкнул пьезоэлементом.
Полупрозрачное пламя с гудением вырвалось чуть ли не на полметра и ударило в шероховатый камень.
Проявляясь прямо из пустоты, перед нами возникли огненные буквы.
Кажется, это были обычные конкордианские козявки, то есть письменность фарси. Но из меня тот еще языковед…
Строк десять. Некрупными огненными буквами. Вовсе не пельтианский халкозавр.
Зарекался я ничему не удивляться, но пробрало меня, пробрало…
Чувство, которое я испытал в ту секунду, правильнее всего назвать священным трепетом. Не завидую я гостям библейского Бальтасара, перед которыми невидимый перст вывел на стене «Мене, текел, фарес»…
– Что здесь написано? – спросил я севшим, чужим голосом.
Ферван выключил зажигалку.
– Молитва. Очень древняя молитва, – вполголоса ответил он. – Я не могу прочесть ее целиком, это арамейский. Но я знаю начало:

«Гласу души внемлю я, что взывает из тела своего:
– Кто вызволит меня из тела моего, кто вынет меня из плоти моей?
Утесняема и томима я в мире сем, В мире, который весь – ночь, ковами исполнен весь, Узлами завязан весь, печатями запечатан весь – Узлами без числа, печатями без конца…»

– Это… не зороастрийская молитва?
– Манихейская.
– Чья?
– Когда еще римские кесари воевали с персидскими шахиншахами, у нас появился лжеучитель, которого звали Мани. Его последователей принято называть манихеями… Это очень опасные еретики, враги всей жизни, какая ни есть… И мы, и римляне отправляли их на костры задолго до христианской инквизиции…
Говоря «мы», Ферван имел в виду персов, зороастрийцев, а не Великую Конкордию, которой тогда и в проекте не было.
Равно как и Объединенных Наций, разумеется.
– Вот и все, Александр.
Я промолчал. Мне требовалось время, чтобы переварить информацию.
Ферван осторожно – чтобы не удариться головой о близкий свод – поднялся и попятился назад. Надпись постепенно тускнела.
Мы вышли из пещеры (а для внешнего наблюдателя – прямо из скалы).
Ноги стали ватными. Все‑таки две атмосферы без жесткого защитного костюма – это не шутки.
Мой гид спешил вернуться к вертолету. Похоже, он тоже жалел, что решил ограничиться одним лишь баростатическим шлемом – Муть здесь была поганая, очень поганая…
И Ферван, и двое его солдат то и дело оглядывались. В самом деле, на берегах Стикса было почти так же неуютно, как в открытом космосе. До чего же паршивое место этот Глагол!
Но, наперекор всем «интуициям» и «недобрым предчувствиям», мы добрались до вертолета вполне благополучно.
– Не спешите снимать шлем, – сказал капитан, как только мы снова залезли в пилотскую кабину. – Здесь пока что те же две атмосферы, что и за бортом. Слышите жужжание? Началась автоматическая декомпрессия. Это займет минут пятнадцать… Пристегнитесь, взлетаем.
Больше Ферван не лихачил и вернул управление автопилоту. Машина шла по‑прежнему над Стиксом, но теперь уже выше береговых скал и, стало быть, вне Мути.
– Можем поговорить, если хотите, – сказал Ферван.
– Хочу. Правильно ли я понял, что ретроспективная эволюция, возродив некогда зороастризм, заодно возродила и древние ереси?
– У нас такие вещи лучше вслух не произносить, – ответил он подчеркнуто официально. – Вам еще простительно как представителю духовно недоразвитой культуры. Вы ведь стали на путь нравственного просвещения совсем недавно… Но у меня будут крупные неприятности.
Я вздохнул.
– Ну извините. А правильно ли будет сказать, что, когда истинная вера вернулась через первоучителя Римуша к избранным ашвантам, вместе с истинной верой восстали из темной бездны небытия и пагубные заблуждения прошлого?
– Вот видите! Недаром в ваш лагерь был назначен офицером‑воспитателем сам ашвант Кирдэр! Вы делаете успехи, Александр! Вопрос поставлен правильно, и теперь я могу на него ответить…
Не буду врать: похвала Фервана не оставила меня равнодушным. И именно поэтому встрепенулся тот, второй, бдительный Пушкин: «Что, лейтенант, пропитываемся неприятельской идеологией? Ну‑ну…»
– …вполне недвусмысленно и отрицательно. Нет, вместе с истинной верой сопутствующие заблуждения не восстали. Ересь пришла к нам после того, как наши звездопроходцы случайно наткнулись на эту планету. В соответствии с существовавшими тогда соглашениями Великая Конкордия должна была передать данные в ваш Астрографический Реестр. Но при первых же высадках стало ясно: планета, мягко говоря, необычная. Планетоход въехал в грос, улетел на двадцать метров, экипаж получил тяжелые травмы… Вертолет попал в слой Мути, пилот запаниковал, неприспособленный к местным условиям двигатель отказал при выходе на полную мощность… Все разбились… В общем, планету было решено засекретить на самом высоком уровне. Так и по сей день – о ней знают только те, кто здесь работает.
– А манихеи? Кто они?
– В манихейство перешли несколько наших научных экспедиций. Почти в полном составе. И, понимая, что ничего хорошего им в Великой Конкордии не светит, остались жить здесь.
– Но как?! Без подвоза продовольствия, без нормальной воды?.. Они же люди?!
– Какая природа, такие здесь и люди, – жестко сказал Ферван. – Во всех смыслах извращенные. Чтобы приспособиться к местным условиям, им потребовалось некоторое время, но у них были два существенных преимущества перед ашвантами.
– Да ну? Я думал, у ашвантов всегда есть не менее сорока четырех преимуществ перед любым еретиком, ведь на их стороне – сама Истина, Аша!
– Это так, – серьезно сказал Ферван, проигнорировав мою иронию. – Но здесь, на этой планете, злотворный Ангра‑Манью силен, как нигде. К тому же первоманихеи не имели выбора. Им оставалось либо найти пути к выживанию здесь, либо предстать перед судом заотаров и получить суровый, но заслуженный приговор. Подобная постановка вопроса, знаете ли, стимулирует сообразительность… Ну и главное: почти все ренегаты принадлежали к касте энтли, они изучили планету лучше кого бы то ни было и собрали бесценной информации больше, чем последующие поколения исследователей, которые конструировали нашу спецтехнику…
– Не понимаю. Как это возможно?! Если Конкордия никогда не прекращала исследований на планете, значит, вам удалось собрать о ней море информации! Все эти визоры, детекторы… Очень впечатляет! Как могла горстка этих ваших манихейцев…
– Манихеев, – поправил Ферван. – Погодите, Александр, не горячитесь. Мы с вами сейчас снова подступили к границам запретного знания. Если позволите, я не буду отвечать на ваш вопрос.
– Да пожалуйста, – буркнул я. – И вообще – вопросов больше не имею.
На самом деле проклятущему егерю удалось вывести меня из равновесия.
«Вот черт! Надо же так уметь!»
Через несколько минут неловкого молчания Ферван сказал:
– Кстати, уже можно снять шлем… Я весь вспотел, уф…
Я не стал играть в игры вроде «я обиделся, вас не слышу» и мигом стащил остобуревшую лакированную сферу.
«Не забывай, Саша, ты здесь не на правах частного лица, – сказал я себе. – Ты принимал присягу, ты офицер Российской Директории. И хотя ты находишься в плену, это еще не значит, что у тебя совсем нет служебных обязанностей. И сейчас твоя главная обязанность – узнать о Глаголе как можно больше!»
Я поглядел на пехлевана в упор и сказал:
– Ферван, дайте мне шанс хотя бы угадать, что здесь происходит!
– Угадать?
– Да. Я расскажу вам историю манихеев, как она мне видится, а вы намекнете мне, близок ли я к истине.
– Александр… – Ферван доверительно понизил голос. – Не надо себя утруждать… Я отвечу вам и так… конце концов, искренность и правдивость никогда еще не вредили ашванту… Главное вы все равно не угадаете, а без этого главного сочинить убедительную историю манихеев немыслимо. Дело в том, что здесь были обнаружены несколько искусственных объектов неземного происхождения.
«И даже так!»
– Если вы читали хотя бы одну книгу по ксеноархеологии, вам должно быть известно, что все искусственные объекты внеземного происхождения делятся на две большие группы: архаические и техногенные.
Что ж я, совсем темный, научпопа не читал?
Термины эти мне были известны. На первый взгляд – странная классификация. Так, что‑то вроде парового экипажа сирхов считается объектом архаическим, хотя явно требует для своего изготовления сравнительно развитой технологии – хотя бы на уровне земного XVIII века. В то же время полированные каменные шары с естественных спутников Клары называются техногенными. И это при том, что не раз уже и не два наши группы экспериментальной истории создавали их точные копии буквально молотком и зубилом. Единственный нюансик заключался в том, что, помимо древнеегипетских шлифовальных инструментов, при полировке каменных шаров до нужной кондиции приходилось использовать не что‑нибудь, а едкий сок особой лианы, произрастающей на Кларе.
Но, если вдуматься, классификация вполне логична. К архаическим ученые относят все те предметы, назначение и процесс изготовления которых понятны или хотя бы кажутся понятными. А к техногенным – различные «вещи в себе» (Исса когда‑то указала мне, что строгое философское значение у этого термина другое, но что поделаешь: журналистские штампы сильнее Канта).
В пестрой группе техногенных ксенообъектов соседствуют крошечные фитюлечки вроде пресловутых «подкованных блох» с астероида Шрамма и Тяжелое Ожерелье – знаменитый ансамбль из одиннадцати черных дыр в системе Чентанда. В ту же группу попадают всевозможные шарики, «жетоны», «стаканы» и прочая бессмысленная дребедень, которая, однако, по тем или иным причинам не может быть воспроизведена на современном уровне земной технологии. О «жетонах» вскользь упоминают многие книжки из широкоизвестной серии «Загадки Космоса», но, как правило, авторам сказать о них нечего, кроме «материал неизвестен, аномальные физические свойства не выявлены».
Исключение составляют, пожалуй, только мертвые бесхозные звездолеты, загруженные под завязку плазменными бомбами, которые – при всей очевидности назначения и сносной технологической прозрачности – все‑таки великодушно причисляются к объектам техногенным. Ну еще бы!
Понятно, короче говоря, что я ответил Фервану.
– Да, знаю.
– Так вот, здесь были найдены техногенные ксеносооружения. Пять конструкций, похожих на панцири земных ископаемых аммонитов. Из‑за этого сходства их назвали просто «улитками». Каждая «улитка» была не очень большой, размером с танк. Как это обычно бывает с техногенными ксеносооружениями, проникнуть внутрь не удавалось довольно долго. А потом это все‑таки случилось. Тот, кто первым вошел в «улитку», был манихеем по имени Вохур.
– Вохур был первым манихеем?
– Нет‑нет, это было бы слишком просто: прошел через «улитку» – и уже манихей… К тому времени многие энтли из исследовательских партий внутренне переродились, а некоторые уже числились пропавшими без вести, но прямого конфликта еще не было. Случилось иначе. Через несколько дней после того, как Вохур зашел в «улитку», все ксеносооружения взорвались. Одновременно. И вот тогда уже произошел массовый исход наших людей в аномальные зоны, тогда возродилось и само черное слово «манихейство»…
– »Улитки» были уничтожены в результате применения оружия?
– Не совсем так. То есть не совсем оружия. Но мы полагаем, что они взорвались в результате сознательных действий манихеев.
– Можно ли предположить, что аномальная природа планеты и «улитки» напрямую связаны?
– Предположить можно все, что угодно… Впрочем, «улиток» давно уже нет, а аномалии остались. Важно другое: именно после этого инцидента выяснилось, что манихеи превосходно адаптированы к условиям планеты. А мы, ашванты, – нет. Там, где обычному человеку требуется спецоборудование ценой в хороший танк, манихей может пройти голым и босым.
– И поэтому их надо уничтожить всех до последнего?
Ферван некоторое время молчал.
– Война здесь ведется не только под знаменами Смерти, но и под знаменами Знания, – медленно сказал он.
– Если я правильно понял, лично вам это кажется не лучшей стратегией.
– Иногда. Хотя я должен признать, что с точки зрения Возрожденной Традиции наше руководство проводит здесь единственно верную и безукоризненно последовательную политику.
– Ну да, «иногда». В глубине‑то души вы уверены, что лучшее решение всех проблем – забросать планету термоядерными бомбами по норме один боеприпас на тысячу квадратов. Я угадал?
– Вы, земляне, плохие диалектики, – со значением сказал Ферван. – Здесь, как нигде, больше справедлив тезис «Знание – оружие»…
(Типично конкордианский парафраз. На самом деле: «Знание – сила». Но я, выражаясь высоким слогом «Шахнаме», оставил свою сокровищницу мудрости затворенной.)
– …Ибо у нас есть веские основания полагать, что полностью истребить манихеев невозможно даже при помощи предложенного вами тотального термоядерного сценария. Зато некоторые сведения особого рода, которые могут быть получены от манихеев, способны, быть может, вознаградить все наши усилия. Я даже смею надеяться, что обладание этими сведениями особого рода позволит нам выйти за рамки силового подхода к проблеме. Вместо того чтобы искоренять ересь физически, мы сможем устранить главную причину ереси, ее фундаментальную первопричину. Мы отвратим души манихеев от бесовства и вернем заблудших в лоно Возрожденной Традиции.
– Проще говоря: вы полагаете, что у планеты есть некая Тайна с большой буквы. Этой Тайной располагают манихей, ее требуется добыть в бою, а потом обратить против самих же манихеев.
– Примерно так, Александр, – согласился Ферван.
– А могу я поинтересоваться чисто военными аспектами проблемы?
– Попробуйте.
– Представляют ли манихеи реальную угрозу вашим объектам на планете?
– Конечно, – не задумываясь, ответил капитан.
– Я, возможно, неудачно сформулировал… Я хотел спросить, каков примерно баланс сил? Если, скажем, манихеи разгуливают в окрестностях нашего лагеря как у себя дома, отчего тогда плато не превращено в настоящую крепость?
– Вопрос понял. Отвечаю: с начала века манихеи на плоскогорье не появлялись. И не должны были появиться, ведь мы пристально следим за всем, что происходит между Стиксом‑Синусом и Стиксом‑Косинусом. Недавний рейд манихеев в район лагеря – такая же неожиданность для нас, как и для вас.
– Выходит, манихеи сейчас перешли в наступление?
– Чтобы судить об этом, надо обладать всей полнотой информации в масштабах планеты, – осторожно ответил Ферван. – Но я вас могу заверить, что настоящее наступление манихеев с решительными целями невообразимо. На нашей стороне не только подавляющее техническое, но также и численное превосходство… А теперь, Александр, посмотрите на экран.
На экран я и без того посматривал регулярно. Что же я – совсем дурак? Безбрежную аномалию тусклого болотного цвета, простроченную по краю мигающим красным пунктиром, я очень даже того… еще минуту назад… приметил и оценил.
– Что это?
– Котел.
– В нем Ангра‑Манью варит души грешников?
– Вы все ловите на лету, Александр… Это конечная точка нашего маршрута. Хотя мы и не грешники, хе‑хе…
– Мы направляемся прямо в Котел?
– О нет… Это, пожалуй, лишнее… Приготовьтесь, сейчас откроется весьма… весьма выразительный вид…

Как гласит цензурный вариант нецензурной присказки, «сколько лет летал, а такого не видал».
«Котел» – это они как‑то странно назвали. Я даже готов допустить, что, несмотря на безупречную репутацию наших «Сигурдов», здесь переводчик все‑таки напортачил. Правильнее было бы «котловина», «цирк» или «впадина».
Мы стояли на краю бездонной пропасти. Это не пустая красивость: дна действительно видно не было, оно тонуло в дымке.
Уступ обрыва, на котором Ферван посадил вертолет, тоже имел свое специальное название: Карниз. Будучи шириной метров под сто, он тянулся в обе стороны, насколько хватал глаз. Карниз находился на несколько десятков метров ниже уровня плато и выше дна впадины на… на невесть сколько. Я решил: километра на полтора‑два.
Противоположная сторона Котла, как и его дно, не просматривалась, из‑за чего возникало головокружительное ощущение, что Глагол – это плоская Земля древних картографов и нас занесло на самый ее край. А там, внизу, если только убрать дымку, мы сможем разглядеть исполинские хоботы трех слонов и краешек черепашьего панциря.
Вкратце – так.
Некоторое время я был предоставлен самому себе. Ходил взад‑вперед по краю, покуривал, а Ферван командовал своими молодцами.
Егеря извлекли из транспортного отсека вертолета две большие трубы в рост человека и установили их на ажурные станочки.
Потом они отошли, Ферван взял в руки пульт управления.
Два легких беспилотных зонда с негромкими хлопками выпорхнули из труб… пролетели с полкилометра по баллистической… развернули крылышки… и взялись за работу, методически ввинчиваясь в Котел по нисходящей спирали.
Ясненько. Поиск полезных ископаемых в виде естественных залежей манихеев.
– Знаете, Александр, я который уже раз здесь, а по‑прежнему оторопь берет.
Я так загляделся на зонды, что Фервану даже удалось меня немного напугать – я не заметил, как он оказался прямо за моей спиной.
– Да? А по‑моему, милое местечко.
– Если принять во внимание, что перед нами миллион квадратных километров неизведанного…
– Миллион? 
– Да. Котел представляет собой почти правильный перевернутый конус диаметром тысяча триста километров и высотой – от десяти до пятнадцати. На дне – океан со множеством архипелагов. Океан этот, кстати, задает местный уровень моря.  Мы сейчас находимся на отметке 9703 метра. То есть – выше Эвереста.
Я помолчал. Вот так‑так…
– И какое же там давление, на уровне моря?
– Правильный вопрос. На безаномальных архипелагах – две с половиной атмосферы. В других местах– зависит от типа аномальности.
– Тогда второй правильный вопрос: Котел является кратером от гигантского метеорита?
– Едва ли.
– Не хотите же вы сказать, что яма размером со Средиземное море выкопана вручную? 
Ферван улыбнулся.
– Вручную? Нет. Но, думаю, следует говорить об искусственном происхождении Котла.
– В таком случае, это самый крупный техногенный ксенообъект из когда‑либо обнаруженных Великорасой! «Улитки», о которых вы рассказывали, по сравнению с ним крохотулечки меньше микроба! Они должны были показаться вашим исследователям чем‑то в высшей степени малосущественным! По сравнению с такой вот махиной!
– Не самый крупный. Вспомните Тяжелое Ожерелье.
– Клянусь Ашей, вы правы! Но, значит, уж точно второй по размерам! Какая, в конце концов, разница? Первый, второй… Важно, что все аномалии Глагола меркнут перед Котлом!
Вот уж не ожидал от себя, что приду в такое возбуждение. Да еще буду клясться именем Аши!
В тот момент я впервые почувствовал, что Тайна, самая настоящая, с большой буквы, у Глагола есть. И за разгадку этой Тайны я готов… многим пожертвовать… очень многим… страшно даже сказать чем.
Ферван, при всем мнимом простодушии своей невозмутимо‑бандитской физиономии, был чутким психологом. Мое состояние от него не укрылось, и тогда он решил: время пришло!
– Вы, Александр, догадываетесь, что я говорю меньше, чем знаю. И в то же время – несколько больше, чем следовало бы, учитывая, что мы с вами находимся по разные стороны фронта и служим разным мировым силам.
– Да, понимаю. – Я досадливо повел плечом. – Вы сейчас скажете, что про Котел мне знать ничего не положено.
– Не совсем. Я как раз хотел сказать, что вы можете узнать о Котле. Мы вместе  можем узнать больше. Понимаете?
– Так мы все‑таки спустимся в Котел? – быстро спросил я, как нетерпеливый ребенок. Ох и крепко же меня тогда прихватила проклятая планета!
– Мы… спустимся. Между нами начало устанавливаться взаимопонимание… Будущее вселяет оптимизм. Но юридически – понимаете, чисто юридически – потребуется изменить ваш статус…
Здесь он сделал ошибку. Пожалуй, единственную за все время вербовки. Стоило мне услышать трибунно‑плакатное «будущее вселяет оптимизм», как я насторожился, и действие дурманящей магии Тайны ослабело.
– Вы должны получить допуск… Хотя бы второй категории… А он может быть выдан гражданину Великой Конкордии либо…
– Либо?
– Либо бойцу дружественного вооруженного формирования.
– Дружественного?
– Да. Например, ДОА – Добровольческой Освободительной Армии.
– Кто кого освобождает? И от чего?
– Люди доброй воли освобождают своих собратьев из плена пагубных заблуждений, – отчеканил он. И поспешил добавить: – Но это официальная формулировка. Из самого названия следует, что все бойцы Армии – добровольцы и, следовательно, имеют право сами выбирать место своей службы. Скажем, если вы изъявите желание служить на Глаголе и помогать нам в борьбе с манихеями – уверяю вас, командование с радостью удовлетворит вашу просьбу! Более того! После короткого испытательного срока вам могут доверить собственный летательный аппарат. Даже флуггер, настоящий боевой флуггер! Вам ведь тяжело без неба, Александр?
– Тяжело… – У меня зачесались кулаки, невыносимо захотелось дать Фервану по роже. – Так вы хотите сказать, что Армия комплектуется русскими?
– Армия комплектуется всеми людьми доброй воли. Русскими, немцами, итальянцами, французами, японцами, чехами, американцами, индусами… Всеми! Без различия пола и профессии! Уже сформированы четыре батальона. На базе других лагерей и вербовочных пунктов, открытых на планетах Синапского пояса.
«Четыре батальона… Для круглого счета – две тысячи человек… Две тысячи наших оказались предателями?!!»
– Не верю!
– Почему? – Изумление Фервана казалось искренним. – Почему, Александр?
«С меня довольно».
– Значит, так, – сказал я ледяным тоном. – Давайте прекратим эти бессмысленные прения. Вы сделали мне предложение. Я отказался. Предпочитаю и впредь называться пленным русским офицером, а не предателем.
Ферван был достаточно опытен, чтобы не упорствовать.
– Что ж, Александр, такая позиция тоже заслуживает уважения. Вы можете считать, что нашего разговора не было. Но вам будет достаточно одного слова, чтобы мы к нему вернулись в будущем.
Он хотел еще что‑то сказать, хотел…
Но мир вокруг нас не стоял на месте.
Глагол обращался вокруг центральной звезды. Планетная система, частью которой являлся Глагол, пребывала в извечном галактическом дрейфе, то есть двигалась относительно центра масс Галактики. Галактика мчалась сломя голову в составе Местного скопления. Местное скопление – в составе Метагалактики. А вызов спутниковой связи настоятельно требовал, чтобы Ферван вернулся в вертолет, выключил переводчик и включил микрофоны.

Когда Ферван закончил, вид у него был виноватый, как у побитого пса. И смотрел он теперь куда‑то вбок, мимо меня.
– Что‑то случилось?
– Случилось. «Много знания – много горя» – так, кажется, говорят ваши священные книги?
– Во многих знаниях многие печали, – машинально поправил я.
– Вот я никогда этого не мог понять, – вздохнул Ферван, по‑прежнему стараясь не смотреть мне в глаза. – Никогда. Как можно винить знание? Знание! Ценнейшее сокровище из тех, что предложены нам жизнью, а значит – самим Ахура‑Маздой!
Тема показалась мне чересчур абстрактной – на фоне тех в высшей степени конкретных  событий, свидетелем и участником которых я сделался помимо собственной воли в последние дни. Какие мысли возникают, когда ваш собеседник, вражеский офицер, ни с того ни с сего вдруг заводит разговор о знаниях и печалях? Правильно: такие мысли, что чернее тучи.
– Но теперь я начинаю понимать вашу мудрость, – продолжал Ферван. – Ведь не что иное, как желание знать, погубило вашего друга…
Я что, нанимался поддерживать разговор в подобном выспреннем ключе? Да ни боже мой, как говаривал покойный лейтенант Фрайман.
– Ферван, не темните. Что вам сказали?
– Я получил приказ… попрощаться с вами, Александр.
– Что значит?..
– Вы не должны вернуться в лагерь нравственного просвещения. – Теперь он наконец‑то смотрел на меня в упор, внимательно следя за моей реакцией. Автоматчики эскорта, сидевшие на корточках в тени вертолета, как по команде, поднялись на ноги.
«Та‑ак… Вот ты и приплыл, лейтенант Пушкин».
– И куда же мне прикажете направляться? Может, подбросите хоть до ближайшей закусочной?
Собственно, я уже понял: речь шла о моей ликвидации. Меня это даже не очень‑то удивило. Но имело ли смысл становиться в позу? Имело ли смысл рвать на груди китель и орать, что русские пилоты смерти не боятся? Стреляй, дескать, гад, в горячее сердце сокола занебесья?
Да, русские пилоты смерти не боятся. Ну и что? Можно подумать, пехлеваны боятся.
– Вы не должны вернуться в лагерь, – повторил Ферван. – А я – должен. Это значит, что на борт моего вертолета вы больше не попадете ни при каких условиях. Ни живым, ни даже мертвым… И закусочных на этой планете нет.
Ферван говорил голосом механическим и омертвелым. В его душе клокотали неведомые страсти, и ему приходилось прилагать все усилия к тому, чтобы они не вырвались наружу. «Буду валять ваньку до последнего», – решил я.
– Вот как? Что же мне прикажете делать? Я ведь все‑таки военнопленный, офицер… Нахожусь на попечении военных властей Конкордии! Имею кое‑какие права! Извольте объясниться! Как пехлеван с пехлеваном! Какой вредитель отдает подобные приказы?!
Со мной продолжал говорить автоответчик.
– Приказ исходит от господина коменданта майора Шапура. Поскольку моя рота временно передана в его распоряжение, он имеет полное право требовать от меня беспрекословного выполнения любых своих приказов. Лейтенант Александр Пушкин, я должен сделать так, чтобы вы не увидели своих товарищей. И я вам гарантирую, что вы их никогда больше не увидите. До лагеря отсюда – двести шестьдесят километров. Преодолеть это расстояние пешком невозможно. Названное обстоятельство оставляет и мне, и вам свободу выбора. Я могу отдать приказ своим солдатам, они застрелят вас. Это будет милосердно. Я могу предоставить вам возможность умереть самостоятельно. Это будет немилосердно, зато никому из нас не придется брать на душу грех неправедного убийства.
– Но почему я, Ферван? За что?! Все дело в том, что вы показали мне молельню манихеев?! И рассказали об «улитках»?!
Мне удалось достать его. По крайней мере он сбросил маску ледяного спокойствия.
– Нет, я здесь ни при чем! – Капитан испуганно отшатнулся. – Клянусь! О содержании нашего сегодняшнего разговора майор Шапур узнать никак не мог!
«Выходит, виноват покойный Злочев? – спросил я себя. – Если прав был каперанг Гладкий и пишущими устройствами‑шпионами являются попросту наши удостоверения военнопленных… Ну и что с того?! Что изменилось с той минуты, когда раненый Злочев сказал мне «исток существует»?! Эта запись была считана с моего удостоверения еще когда! Пусть Злочев открыл мне страшную тайну. Но тогда Шапур мог устранить меня десятком других способов! Простейший: вызвать на разговор в цитадель и застрелить. Мое тело отправить с грузовиком в космопорт, а нашим объявить, что я переведен в другой лагерь! Только и всего! Почему решение убрать меня принято только сейчас? И почему исполнителем выбрали Фервана?»
– Я признаю, что, наверное, случайно узнал что‑то, чего знать не должен, – смиренно сказал я. – Но объясните мне, Ферван, почему сильный майор Шапур, в клетке у которого заперт слабый лейтенант Пушкин, так боится своего пленника? Разве у меня есть хотя бы один шанс из миллиона выбраться с этой планеты в ближайшем будущем? Разве на планете высадились наши? На орбите появился наш флот?
– Гарантирую, что вашего флота на орбите нет и быть не может. Думаю, сейчас последние линкоры Объединенных Наций стянуты к Земле в безнадежной попытке защитить ваши города от бомбардировок…
Ситуация не располагала к обсуждению военных новостей, но я не удержался:
– Ну уж! Можно подумать, Восемьсот Первый парсек вы уже взяли! Не рассказывайте сказки! Какие еще могут быть бомбардировки Земли?!
– Не хотел бы вас расстраивать, Александр… Но, возможно, это поможет вам принять благоразумное решение, и вы попросите нас о милосердной пуле… Три дня назад ваша Столица была полностью уничтожена. Флот Великой Конкордии бомбардировал также Москву, Берлин, Дели. Ваша цивилизация ввергнута в хаос.
– Пропаганда, – отрезал я.
– Не верите? А я ведь регулярно смотрю новости. Правда, местная станция Х‑связи не включена в нашу межпланетную визорную сеть. Но записи свежих новостей сегодня ночью были доставлены из космопорта вместе с курьерской почтой. Я видел подлинные съемки. Ваш флот обессилел настолько, что не смог защитить Столицу! У вас хроническая нехватка люксогена! Война близится к концу! Мы стоим на пороге всемирно‑исторической победы Великой Конкордии!
«Неужели правда? Неужели?! Тогда вдвойне обидно: мало клонам, что Столицу накрыли, так им еще и лейтенанта Пушкина подавай! Нет уж, назло вам всем жить буду! Назло!»
– Послушайте, Ферван, если в ваших словах есть доля истины, тогда и подавно нет смысла меня убивать. Совсем никакого смысла. Если война закончится вашей победой, я вернусь на разгромленную и сожженную Землю, не так ли? Увиденное и услышанное мной в плену потеряет всякий смысл перед лицом нашей национальной катастрофы!
– Здесь вы правы, – согласился Ферван после секундной заминки.
– А ведь это военное преступление, – сказал я почти весело; в тот миг мне показалось, что капитан колеблется. – Ваш начальник приказал ликвидировать меня, военнопленного. Он преступник, но и вы, выполняя его приказ, становитесь соучастником… А можно ведь поступить по совести! Мы вернемся в лагерь, навестим коменданта и во всем разберемся на месте. Если он будет упорствовать – что ж, пусть убьет меня своими собственными руками. Но вдруг произошла какая‑то ужасная ошибка? Или неведомые нам обстоятельства к тому времени изменятся? В любом случае ваша совесть будет чиста!
То ли мой душещипательный этюд был бездарен, то ли и более изощренная «психология» здесь спасовала бы перед элементарной воинской субординацией, но Ферван на середине моей речи преобразился. И снова стал похож не на рефлектирующего хлюпика, а на нормального, понимаете ли, на боевого, товарищи, командира!
Упрямого, жестокого и непреклонного.
– Александр, я дважды переспросил коменданта, правильно ли мною понят его приказ. Ответы были категоричны. Единственная его уступка моей офицерской гордости заключалась в том, что на мое усмотрение была оставлена конкретная форма выполнения приказа. Он не требует, чтобы я привез ему вашу голову или детородный орган. Ему будет достаточно того, что лейтенант Пушкин оставлен на Карнизе. Пусть даже живой и невредимый. Это лишь растянет агонию дня на три‑четыре… Последний раз спрашиваю: хотите умереть быстро? Пуля в голову. Мозг рассеется розовым туманом за микросекунду. Боли не будет. Просто для вас выключится свет. И все.
– Вы очень любезны. Но я вынужден отказаться от вашего предложения.
– Благодарю вас. Мои руки останутся чисты.
Ферван, не оглядываясь, быстро зашагал к вертолету. Я стоял на месте как приклеенный.
Он – резко, очень резко – остановился и обернулся ко мне.
– Последний шанс: ДОА. Если вы выразите сейчас свое согласие – я еще раз поговорю с Шапуром, и, думаю, мы все уладим.
– Нет.
– Прощайте.
Запрыгнули в боковую дверь солдаты, Ферван молодцевато вскочил в кабину.
С певучим воем разогнался ротор.
Вертолет свечой пошел вверх.
Мне захотелось помахать ему рукой – по привычке. Вот была бы глупость так глупость!

Положение мое было не просто опасным. Оно было безнадежным. Ферван похоронил меня заживо под открытым небом. Ветер и солнце должны были выполнить работу по полной мумификации моего организма примерно за десять стандартных суток.
Десять – теоретический максимум. Фактически же, с поправкой на особые условия Глагола, моим мучениям предстояло завершиться в ближайшем гравимагнитном осцилляторе.
Если я покину сравнительно безопасный Карниз и попытаюсь отыскать здесь «добрых людей» (выбор которых был небогат: либо злобные манихеи, либо благонравные клонские каратели), мне суждено погибнуть в течение вторых суток. Так гласили моя интуитивные представления о математической статистике. Если же останусь на Карнизе – пять, ну пусть семь суток я протяну.
Но я, русский пилот Александр Пушкин, позывной «Лепаж», эскадрилья И‑02 19‑го отдельного авиакрыла, сидеть на Карнизе не собирался. Какой смысл затягивать агонию?
Пока мы летели, я не сводил глаз с обзорного экрана. Я запомнил многое, в том числе – примерную конфигурацию аномалий на последнем отрезке полета, от каньона Стикса до Карниза. Первое время мне следует идти строго на север, пока не покажется приметная коническая гора вся в бурых неаппетитных потеках. Ее нужно будет обойти слева, повернув на запад, и тогда большущая плеяда аномалий останется от меня к северо‑востоку. После этого я смогу снова взять прежний курс и бесхлопотно топать до самого Стикса.
Что мне это давало?
Честно говоря, ничего.
В каньоне Стикса на многие десятки километров залегала Муть. Чтобы не лезть в слои повышенного давления и не испытывать судьбу, переплывая серые воды Стикса, мне требовалось подняться вверх параллельно каньону еще километров на сорок. После этого…
Ох, после этого я мог на свой страх и риск попить из Стикса водички. Там, в верхнем течении, по крайней мере не было Мути.
Ну а после… А после – либо от этой водички умереть (вариант «Ферван не солгал»), либо приободриться и идти дальше (вариант «Солгал») по направлению к лагерю.
Лучшего плана не было, кроме как на своих двоих повторить маршрут вертолета. Подобный подвиг казался невозможным, а потому мне оставалось лишь молиться и надеяться. А после, уже перед турникетом лагеря, молиться с утроенным рвением, чтобы охрана не открыла огонь. На глазах у сотни наших пленных – не должна бы…
Интересно, как объяснит двуличная свинья Шапур мое исчезновение перед нашими? Ведь весь лагерь знает, что Ферван куда‑то увез меня на вертолете! На фоне недавней гибели Злочева пропажа лейтенанта Пушкина должна наших взбесить! Ох, дождутся клоны настоящего бунта – и конец нравственному просвещению…
Когда я примерно через час вылез по каменному развалу на плато, оставив Карниз далеко внизу, я с разочарованием придумал для Фервана и двуличной свиньи Шапура великолепную версию. Фервану достаточно официально заявить, что я сбежал от него в долине Стикса. А он не стал меня преследовать, потому что условия не позволяли.
Какие условия? Ну, там… аномалия, как обычно. Блуждающий триполярный головоотрыватель, например.
Да Ферван вообще может рта не раскрывать! Достаточно будет, если Шапур толкнет соответствующую речь на вечернем построении.
«А мы вас предупреждали, господа: при попытке к бегству стрелять не будем, но тогда никто не узнает, где ваша могила. У нас нет ни времени, ни желания, рискуя жизнями ашвантов, ловить ваших недисциплинированных офицеров», – при такой аранжировке фактов к Шапуру никаких претензий не предъявишь.
От этой мысли я так рассердился, что даже не стал отдыхать после подъема. К тому же мой воинский дух был с самого утра возвышен стараниями Покраса и Мухарева!
Привязавшись к солнцу и приметной скале над обрывом, я засек направление строго на север. Прочитал громко, с выражением «Отче наш» – и пошел.

На исходе третьих стандартных суток я достиг Стикса.
Бояться чего‑то? После длиннющей ночи, проведенной на Глаголе под открытым небом, я уже свое отбоялся, братцы…
Я шагал не таясь, широким шагом, сняв для разнообразия ботинки. Почва здесь была ровная, глинистая, лишенная густой растительности и, следовательно, потенциальных опасностей в виде копошащихся в траве псевдозмей, квазинасекомых и гребенчатых скорпионидов (прописаны на Трайтаоне; «восемнадцать» по 20‑балльной шкале биологических опасностей).
И пить, и есть мне уже давно перехотелось, точнее сказать – забылось, как это бывает.
Желудок скукожился до размеров грецкого ореха. Язык отсох, в ушах стучало, ступни опухли.
Я подошел к каньону, лег на край, заглянул вниз.
– Ндааа… – сказал я вслух, в основном ради того, чтобы доказать себе, что какой‑то там отросток во рту еще в состоянии шевелиться.
«Сказал» – это я себе льщу. Проскрипел.
Вода в каньоне отсутствовала. Ну то есть совсем. Обычная, земная речка, пересыхающая во время жаркого сезона, оставила бы после себя лужи или по крайней мере темные пятна влаги. А здесь не было ничего, кроме сухих камней и столь же сухой глины.
– Не соврал… козел… – продолжал я свои незатейливые размышления, имея в виду Фервана. – Стикс‑Косинус спрятался… А какой у него период?..
Немного подумав, я хихикнул:
– Два «пи» у него период… два «пи»…
Еще некоторое время мне потребовалось, чтобы вспомнить: я всего лишь  вышел к Стиксу. Но это не значит, что, попади я в нужный мне полупериод Стикса‑Косинуса, то увидел бы нормальную воду! Не‑ет, подо мной – невидимая, но густая Муть. И вода здесь текла бы тугими жгутами серого напалма…
Я сел, свесив ноги с обрыва. При этом меня так качнуло, что я чуть не свалился вниз.
– О‑отставить…
Разумно было бы, конечно, ракоходом отползти на заднице подальше от края. Но лейтенант Александр Пушкин не нанимался вести себя разумно! Лейтенант Александр Пушкин, если хотите знать…
На меня вдруг навалилась такая усталость, что я едва не заснул прямо там, где сидел. Бодрый марш‑бросок от места последней ночевки до Стикса меня, кажется, добил.
– Хоть и не нанимался… но лучше бы все‑таки разумно, – пробормотал я и, осторожно встав на четвереньки, отошел в сторонку от обрыва.
Отчего‑то вспомнился Меркулов с его бредовыми идеями побега.
– Ну и что, родной? – Я скривился в недоброй ухмылке. – Вот сидишь ты здесь… фляжка пуста, галеты закончились… Какие перспективы?.. Дожидаться появления нашего десанта?.. Лет этак сто?.. Дурак ты, товарищ капитан‑лейтенант…
«А ведь это конец всех надежд, – тут же завелся внутренний голос. – Настоящий  конец. В лагере можно было утешать себя тем, что внезапно откроется возможность побега… Захватить вертолет и заложников… Прилететь в космопорт… Завладеть кораблем… Взлететь… Пробиться в открытый космос… Да, сорвется, да, не получится! Всегда найдется сотня неучтенных обстоятельств… Но ты погибнешь в бою, а если повезет – даже с оружием в руках! А теперь, Пушкин, считай, что побег тебе удался… Забудь о Ферване, забудь о Шапуре. Представь себе, что ты вырвался с лагерного плато, окруженного, смертоносными слоями Мути! Сделал то, что оказалось не по силам Злочеву… А теперь почитаешь за высшее благо снова вернуться в лагерь за глотком чистой воды… Ты не знаешь, как распорядиться свободой! Потому что на этой планете «свобода» означает «смерть». Клоны победили тебя, Пушкин… И притом два раза, ведь до лагеря ты никогда не дойдешь… У тебя уже  нет сил».
Хорошо, что я пригорюнился и перестал болтать в полный голос. Потому что в противном случае я никогда не расслышал бы звуки у себя за спиной. Звуки тихие и однообразные, будто котенок драл когтями клубок шерсти.
Я оглянулся.
Курица!
Не большая и не маленькая, не тощая и не тучная, не белая и не черная… Курица!
Обычная птица курица!
Курица вульгарис!
Ням‑ням!
Игнорируя мое присутствие, рябая скребла лапой клок травообразного растения и ловко выклевывала из него невесть что (семена?).
– Не‑ет. – Я хихикнул. – Иди прочь отсюда… и возвращайся жареной!..
Глазам своим я не поверил. Обычная ли это галлюцинация или новый спецэффект планеты, телепатически воспринимающий и отображающий визуально тайные вожделения незваного гостя? Разница – чисто академическая.
Ну откуда взяться посреди голого нагорья курице из плоти и крови? Она что – тоже манихей? Или замаскированный егерь «Атурана»? Акселерированные птицы осназ! Вроде братца Лиса и братца Кролика!
Я пожал плечами и отвернулся.
«Пушкин, не сходи с ума, – строго приказал я. – И забудь о жратве! Нет никакой жратвы в мире, это поповские сказки, понял? Враждебная идеология! Русские пилоты питаются солнечным светом и мировым эфиром! По праздникам получают флогистон и люксоген, но праздник был три дня назад».
Звуки прекратились, что укрепило мою уверенность в идеалистической природе «курицы».
– Так называемой курицы, – с расстановкой, наставительно сказал я и полез за сигаретами.
Оба нагрудных кармана, однако, оказались пусты. «Ах, ну да…»
Я запустил руку в правый карман форменных брюк. Сигарет не нашлось и там, зато пальцы мои наткнулись на твердые шарики, которые показались мне неестественно теплыми.
«Да не «шарики», балда! Это камешки, которые ты нашел у Злочева!»
– Логично… Камешки… Я достал несколько штук. – Камешки как камешки…
К этому глубокомысленному выводу я уже приходил дважды. Один раз – еще там, на тропе, рядом с раненым лейтенантом. Второй – в бараке, разглядывая камешки украдкой под одеялом.
Оба раза, правда, на них не падали прямые солнечные лучи…
После чего я отложил их до лучших времен. Слава богу, не в тумбочку, а обратно в карман. Весили они всего ничего, места занимали мало…
Камешки? Как бы да, но не совсем обычные…
Во‑первых, они почему‑то нагрелись. Как я раньше не обратил на это внимания? Может, повышение температуры произошло вот только что?
Во‑вторых, на солнечном свету их шершавая поверхность проявила сеть тонюсеньких стеклянистых жилок.
«Подумаешь минера‑ал… Лучше бы фруктовый сахар!»
Я призадумался, так ли уж они мне нужны, эти камешки.
«И так ли безопасны? А вдруг они банальным образом радиоактивны? Или ситуационно радиоактивны? Если верить Фервану, именно на ситуационной радиоактивности работают детекторы гросов…»
Я решил впредь таскать с собой только три штуки, а остальные закопать здесь.
Но «подумаешь минерал» стремился остаться в центре моего внимания всеми силами. Камешки дрогнули и поползли по ладони…
Я испугался (любой бы испугался!) и стряхнул их наземь. И вот, будто железные опилки под воздействием магнита, камешки, перекатываясь по земле, сложились в стрелку, похожую на журавлиный клин. Правда, опилки в школьном опыте распределяются совсем не так, не по прямым линиям… Впрочем, и в моем случае обе линии, образующие крылья клина, на самом деле не являлись геометрическими прямыми. Они были слегка искривлены, и, если их мысленно продлить, точка пересечения находилась довольно далеко у меня за спиной.
Мне стало интересно, где именно пересекаются линии.
Я поднялся, огляделся и сразу наткнулся взглядом… на ту же курицу! До нее не было и двух шагов!
Конечно, я ее напугал. Пару раз подскочив и вяло взмахнув крыльями, она удалилась на безопасную дистанцию.
«Если это галлюциноз, меня уже ничто не спасет… Но если нет… Передо мной бегает прорва мяса! И крови! Трехразовое питание! И питье!»
О камешках я и думать забыл.
Так началась самая нелепая охота, какую только можно вообразить.
Я двинулся на добычу, широко расставив руки. При этом я заискивающе улыбался и непрестанно приговаривал: «Цыпа моя, цыпочка».
Несколько раз цыпочка просто убегала от меня. Она уводила меня все дальше от каньона – примерно в том направлении, куда указывала стрелка из моих волшебных камешков.
Наконец она подпустила меня почти вплотную, но когда я уже готов был броситься на нее, ловко увернулась от моих растопыренных пальцев и бросилась обратно к каньону.
Я рванул за ней, но от резких движений сразу же сильно закружилась голова. Я был так неловок, что у меня перепутались ноги, и я растянулся в полный рост, едва успев подставить ладони.
Курица, победно квохча, приплясывала неподалеку от моих ботинок – там, у края пропасти, где я поначалу присел передохнуть.
Беспомощно матерясь и щупая разбитый щетинистый подбородок, я привстал сперва на одно колено, потом на другое.
«Если я ее не прикончу, планета прикончит меня…»
Я решил не спешить. Собрать все силы для последнего броска. Разогнаться как следует, прыгнуть…
«Тебе же куда легче, чем футбольному вратарю! Мяч‑то раз в десять быстрее летает! Один прыжок, другой… бросок – и курица у тебя в руках!»
Я медленно, с расстановкой поднялся. Огляделся…
И обнаружил, что мои, так сказать, охотничьи угодья имеют ранее не подмеченные мною структурные особенности. А может, приобрели их в последние минуты, пока я гонялся за своим пернатым обедом?
На почве проступили едва заметные светлые параболы, которые имели одну общую точку пересечения. Поскольку они были «нарисованы» на глине будто бы игрой света и тени в неглубоких бороздках (хотя никаких бороздок и не было), я бы никогда не обратил на эту призрачную чепуху внимания. Но регулярный геометризм картины сам лез в глаза, и, один раз «ухватив» визуальную суть структуры, глаз уже сам доискивал все новые и новые параболы.
Тут же я вспомнил о клине из камешков.
До них было довольно далеко. Но стоило мне на них взглянуть, они заблестели ярко, как битое кремниевое стекло, – слепой бы увидел!
В следующую секунду я обратил внимание, что клин из камешков указывает на курицу. А заодно – на меня.
Световые параболы на земле стали ярче.
Курица вдруг замерла на месте, задумчиво глядя себе под ноги.
Это был идеальный момент для того, чтобы ринуться на нее разъяренным тигром. И я, возможно, ринулся бы. Но страх перед неизвестной аномалией, которая проявлялась все отчетливей, заставил замолчать даже чувство голода.
Я замер, прислушиваясь.
Так и есть: почва под ногами потрескивала. А метрах в пяти передо мной, в общей точке схождения всех парабол, даже едва заметно шевелилась.
«Общая точка… прямо эпицентр какой‑то», – подумал я.
И тут же, стоило мне нащупать слово «эпицентр», побежал прочь.
Без единого звука.
И теперь уже – без единой мысли.
Все силы, которые я приготовил для последнего броска к курице, я вложил в то, чтобы оказаться как можно дальше и от вкусной птички, и от дьявольских парабол.
А потом была беззвучная вспышка.
Ярче солнца.
По земле метнулась моя густая, черная тень. В следующее мгновение я ослеп.
Запахло жжеными волосами и с новой силой, до удушающей одури – озоном.
По лопаткам дубовой доской хлопнула ударная волна.
Я упал, начал кататься по земле, пытаясь сбить огонь, которым, казалось, была охвачена вся спина.
Когда понял, что не горю, – зажмурился и пополз дальше.
Я ожидал новой вспышки, которая прикончит меня. И без того математическая статистика показывала, что я зажился.
Но вспышек больше не было.
Когда сквозь хаотическую круговерть слепых пятен я начал различать свои поднесенные вплотную к носу пальцы, я поднялся и потащился назад.
Но – как и всякий пуганый воробей – я не пошел через эпицентр. Я сделал крюк и по краю обрыва добрел до своих ботинок.
Обувь, увы, отсутствовала.
Явление здешней природы, которое едва не превратило меня в кучку пепла, скорее всего было пресловутым пробоем.  Его когда‑то вскользь упоминал Шапур в разговоре с Гладким.
Чем пробой отличается от обычной молнии? Ну хотя бы тем, что молния – явление чисто электрической природы, это высоковольтный разряд между землей и грозовыми тучами. Здешний пробой происходил между землей и непонятно чем – на небе не было ни облачка. Вокруг эпицентра пробоя возникала зона теплового поражения, что молниям, насколько мне известно, не свойственно – они поднимают температуру только в точке удара.
Вероятно, именно из‑за скачкообразного теплового расширения воздуха пробой формирует ударную волну – к счастью, не очень сильную. Почки мне по крайней мере не отбило.
А вот ботинки сдуло в пропасть только так. Присмотревшись, я разглядел их на дне каньона в расщелине между камнями. Над ботинками курился дымок – тлели шнурки.
Волшебные камешки остались на месте и с виду не пострадали.
Вокруг эпицентра в радиусе метров пятнадцати глина превратилась в растрескавшийся кирпич.
Ну да к черту мелочи! Главное: на краю этого гигантского блюда из обожженной глины лежала, не подавая признаков жизни, моя курочка!
Выглядела покойница неважно. Глаза лопнули, перья спеклись в смрадную хрупкую массу.
Неужели я заполучил вожделенную пищу в виде трехкилограммового пакета золы и угольев? Нет, только не это!
Но, начав дрожащими руками обдирать горелую пакость, я обнаружил, что под ломкой кожей имеет место слой восхитительного, нежнейшего горячего жира, а под жиром – великолепное полусырое мясо! О чудесный, милый, добрый пробой! О сто двадцать пятое чудо света! Птичка запеклась в собственной шкуре, будто в микроволновке!
Мясо было пополам с кровью. Но это меня и спасло. Потому что, когда я собирался уже впиться зубами в горячую куриную ножку, мне вдруг вспомнился куцый спецкурс по выживанию, который через пень‑колоду читался нам в последнем осенне‑зимнем семестре накануне нападения Конкордии.
Вел занятия отнюдь не матерый волк осназа (как следовало бы), а полненький, розовощекий капитан‑лейтенант Сомик, который раньше служил в одном из многочисленных снабженческих управлений военфлота.
Злые языки поговаривали: тыловая крыса проворовалась. Но я думаю, что за явное воровство не миновать бы ему позорного разжалования и Котлинской военной тюрьмы. Скорее во время лихорадочной отправки на дальние базы миллионов тонн груза (в которой я тоже принял посильное участие тем последним мирным летом) он показал «неполное служебное соответствие». Ну, скажем, когда очередная «Андромеда» заглохла на стартовом столе, а с орбиты орали «давай‑давай», Сомику не хватило смелости нарушить инструкции мирного времени и распределить содержимое ее контейнеров по добавочным багажным местам исправных флуггеров. Темп погрузки сбился, на ту беду мимо пробегал ретивый инспектор в контр‑адмиральских погонах, дело представили едва ли не саботажем… Что‑нибудь в таком духе.
Так вот на занятиях, когда речь шла о плавсредствах из подручных материалов и вкалывании антидотов, Сомик занимался пересказом учебника, изредка пересыпая лекцию цитатами из «Пятницы» французского классика Турнье. Однако, когда мы дошли до вопросов подножного питания сбитого над безлюдной местностью пилота (Сомик, не лишенный чувства юмора, озаглавил ту лекцию «Когда съедены шоколадки»), капитан‑лейтенант рассказал массу действительно интересных вещей. О сталинском соколе‑аскете Мересьеве, который обедал сырыми ежиками, о съедобных мухоморах, питательных свойствах черноземов и звездопроходце Емельянове – этот герой на борту разбитого посадочного бота неделю подкреплялся собственной кровью.
А еще Сомик рассказал, чего нельзя делать ни в коем случае: жадно пожирать инопланетного фазана, счастливо пойманного в силки из парашютных строп после многодневного голодания.
А что же делать?
Начинать трапезу требовалось водой. А при отсутствии воды – кровью инопланетного фазана. Если же сразу попытаться употребить твердую, жесткую пищу, можно умереть от полного коллапса системы пищеварения.
Итак, попить кровушки. Выждать, пока забурчит в желудке. Тошнит? Что ж, поддаться зову природы.
Немного отдохнуть. Повторить процедуру.
А потом уже можно потихоньку приступать к мясу.
Чем я и занялся – благо, когда я прокусил курице шею, внутри оказалась обычная красная кровь, а не что‑нибудь еще.

Существует ли на Глаголе смена времен года и если да, в чем она заключается, – я не имел представления. Более того, я даже не знал, бывают ли на Глаголе атмосферные осадки. Если здесь текут реки, значит, вода должна испаряться с их поверхности, а также с поверхности тех водоемов, в которые эти реки впадают. Испарившись, влага рано или поздно соберется в облака. А облакам положено при встрече с фронтом более холодного воздуха выпасть обратно на землю в виде дождя, снега или града.
Эти элементарные выкладки, впрочем, не всегда подходят и для нормальной планеты. Скажем, на Земле, в центральной Австралии, можно не дождаться ни одного естественного дождя за все теплое время года. А казалось бы, Австралия со всех сторон окружена океанами и там должно лить как из ведра! Ну, техногенные дожди мы в расчет не берем, потому что, с Божьей помощью, нет границ могуществу человеческого разума.
По вечерам я несколько раз видел, пугающие черные сгустки над горизонтом, похожие  на тучи. Но являлись ли они тучами в нашем понимании, то есть массивными скоплениями водяных паров? Или же чем‑то иным, специфически местным, аномальным?
На моей памяти дожди над Глаголом не выпадали. Климатический пояс, в котором находился лагерь, напоминал земные засушливые полупустыни. Может быть, в других климатических поясах Глагола ревели ливни и полыхали круглосуточные грозы? Как знать…
То ли близилось местное лето, то ли флуктуировала прозрачность атмосферы, но в тот долгий день, когда я пообедал куриной ножкой, солнце вдруг принялось жечь с особым остервенением. Вновь неодолимо захотелось спать (по стандартным суткам начиналась ночь), но мною завладели одновременно две фобии. Первая – что случится новый пробой и на этот раз в качестве эпицентра будет избрано мое темечко. Вторая – из‑под земли возникнут раздосадованные хозяева курицы и немедленно совершат надо мной манихейский обряд вызволения души из оков плоти.
Подхлестываемый этими страхами, я поплелся дальше.
Через полчаса под моими пятками захрустели россыпи колкого минерала с острыми краями. Пришлось остановиться и подумать о замене своим ботинкам, а заодно и о переходе на тропическую форму одежды.
Я подобрал несколько камней поострее, достал зажигалку и приступил к работе…
В итоге мои брюки превратились в короткие элегантные шорты. Отодранные (в неподатливых местах – отожженные)  брючины я сложил в несколько слоев и привязал к ступням при помощи полосок ткани, оторванных от рубашки. Из кителя сделал жилет. Большая часть кителя пошла на то, чтобы соорудить на голове тюрбан взамен забытой еще в кабине вертолета пилотки. Разодранную рубашку я надел под жилет, а в нагрудный карман положил волшебные камешки Злочева.
Но шагов через сто я понял, что придется выбирать: либо кожа на ступнях, либо погоны на плечах.
Толщины импровизированных сандалий из брючин не хватало. Пришлось отодрать от кителя жесткие, на славу сработанные погоны и усилить ими сандалии. Флотские крылышки и лейтенантские звездочки я открутил и спрятал в пачку из‑под сигарет, в которой оставался один бычок.
Но для полного комфорта и погон оказалось мало, поэтому остатки кителя я тоже присовокупил к моим кустарным легионерским сандалиям. В которых, впрочем, не было ничего легионерского – ни в покрое, ни в материале.
Еще один кусок ткани пошел на упаковку оставшихся двух третей курицы. Чтобы оставить обе руки свободными, я привязал к птице полоску ткани и повесил ее через плечо, как сумку.
Таким вот оборванцем я продолжил свое безнадежное путешествие. Я старался держаться в нескольких метрах от края каньона. Иногда путь мой пересекали расселины и овраги (свидетельство того, что дожди здесь все‑таки бывают или по крайней мере бывали).
Сравнительная пологость склонов обычно позволяла пересечь овраги по кратчайшей, но, сунувшись в один, я сразу погрузился в Муть. Да такую крутую, что, едва не задохнувшись, сразу же выскочил из нее как ошпаренный.
Впредь овраги пришлось обходить.
Сорок километров – не так‑то много. Учитывая, что каньон рыскал из стороны в сторону, а овраги заставляли меня то и дело предпринимать обходные маневры, вместо сорока получались… ну, скажем, пятьдесят.
Я бы мог немного уменьшить коэффициент маневра, отойдя от каньона километра на полтора‑два и тем самым оставляя все овраги по правую руку. Но рядом с ложем Стикса я чувствовал себя все‑таки уверенней, чем на открытой пустоши.
Если майор Шапур решит, что с Пушкиным обошлись слишком мягко, и вышлет вертолет, чтобы найти меня и дострелить… Или наоборот – Шапура замучает совесть, что с Пушкиным обошлись слишком круто, и охотники дострелят меня из жалости, а тело заберут в лагерь, дабы упокоить меня на вершине башни‑дахмы с пехлеванскими почестями… Так и так рядом с каньоном у меня всегда остается эфемерный шанс спрятаться.
Как увижу вертолет – сразу ринусь искать спуск в каньон.
– …И сверну себе шею. – Я снова начал разговаривать вслух.
Пятьдесят километров. Пройти их надо в хорошем темпе, чтобы до ночи успеть туда, где в каньоне заканчивается Муть и где, возможно, к тому времени из‑под земли вновь появится вода. Тренированный боец в обычных условиях со смехотворной боевой выкладкой в виде недоеденной курицы играючи покрыл бы это расстояние за восемь часов.
Я тоже не последний ходок, но мне повсюду мерещились аномальные зоны. Я часто доставал камешки Злочева и пристально вглядывался в них, будто надеялся, что они предупредят меня не только о пробое, но и обо всех прочих опасностях, включая таинственных оводов. 
Учитывая частые рекогносцировки местности, а также «перекуры», во время которых я садился и посасывал куриную ножку, идти мне было часов четырнадцать, не меньше.
Я шел и шел. Топал. Пошевеливался. Переставлял конечности.
Обливался вонючим потом (хотя мне казалось, что в организме давно не осталось ни капли лишней влаги).
Ругался вполголоса, опасаясь манихеев.
Ругался в полный голос, позабыв о манихеях.
Шел дальше.
И, обойдя очередной овраг, вышел я на дорогу.
На дорогу. 
Твердое покрытие отсутствовало. Но я стоял на недостроенном военном шоссе. Несомненно.
Здесь когда‑то прошел моногусеничный дорожный комбайн‑трамбовщик. Его алмазные ножи рубили верхний слой глины вместе с редкими пучками травы и подбрасывали комья вверх. Вырываясь из щелевидных дюз, сжатый воздух отшвыривал этот мусор на обочину. Широченная гусеница, выполненная из «конвульсирующего» полимера, бежала частыми складками, заботливо дробя случайные камешки и вгоняя осколки в глину с силой промышленного пресса…
Получилась расчищенная полоса, которая протянулась вдоль каньона и оборвалась перед очередным оврагом.
Почему оборвалась?
Я не поленился вернуться на пару десятков шагов и заглянул в овраг.
– Ничего интересного, – сухо констатировал я.
В самом деле, чего уж интересного: россыпь опаленных железяк с редкими вкраплениями алмазных ножей. Взрыв превратил трамбовщик в предмет абстрактного искусства, раскрошил алмазы, от жара обуглилось лакокрасочное покрытие вместе с опознавательными знаками…
Размышлять над тем, что здесь приключилось, было делом неблагодарным. Самая банальная гипотеза – пробой – объясняла только причины гибели гигантской строительной машины.
Но почему шоссе осталось недостроенным? Строители уперлись в такой участок, где пробои случались регулярно? А что мешало обойти аномалию? Лень‑матушка?
Э, какое мне дело! Главное – практический вывод: дорогу не стали бы прокладывать через гравимагнитные осцилляторы. А значит, там, где прошел трамбовщик, я могу топать в нормальном походном темпе, ничего не боясь. Да и сандалии свои вонючие теперь сниму, потому что дорога гладкая, как доска. И даже хорошо, что без покрытия: нагрелась меньше.
Еще три часа отупляющей ходьбы.
За это время: оставлены позади несколько внушительных оврагов (я перешел их по целехоньким мостам!), рассказано вслух полтора десятка анекдотов, зафиксирован быстрый выход Стикса на поверхность, обнаружены следы большого клонского бивуака…

Меня вывели из полудремы звуки далекого боя. Я открыл глаза и понял, что лежу, свернувшись калачиком, посреди дороги.
Я припомнил, как мне втемяшилось в голову, что, если надеть обратно сандалии, идти станет не в пример легче. Какие только уловки не измыслит наш организм, когда хочет поспать! Может даже заговорить человеческим голосом и привести самые невероятные аргументы, лишь бы заставить своего хозяина остановиться и присесть! А уж когда тот присядет…
– Идиот! Контроль нельзя терять ни в коем случае! Хочешь спать – ляг поспи по‑человечески!
Что значит в моей ситуации «по‑человечески», я так и не придумал.
Продолжая лежать на дороге, я прислушался. Померещилось мне или нет? Стреляли?
Нет, не померещилось. Ухнуло на славу.
Из‑за того что трамбовщик, подготовив ложе под пенобетон, удалил верхний слой почвы, дорога оказалась примерно на полметра ниже, чем окружающая равнина. Слежавшиеся отвалы почвы по обочинам стали своеобразными брустверами, так что получалось, что я лежу в очень широком окопе неполного профиля.
Я подполз к «брустверу» и осторожно выглянул из‑за него.
Глагол продолжал преподносить сюрпризы.
По ту сторону каньона, на востоке, погромыхивая вхолостую, без молний, наливался черной яростью грозовой фронт. По краям тучи полыхали багрянцем – ведь в западной стороне по‑прежнему не было ни облачка и солнце светило вовсю, хотя жара уже пошла на убыль.
Я расслабился.
Все‑таки гроза – пусть даже самая сильная – это не воздушная кавалерия клонов. А ливень меня устраивал на все сто процентов! Это же вода!
Возникли и не столь радужные мысли.
«А вдруг это не грозовой фронт? А нечто менее безобидное, которое лишь кажется  грозовым фронтом?»
Понаблюдав за поведением черной небесной армады еще чуть, я пришел к выводу, что она движется на северо‑запад. Выходило, если ветер не переменится – встречи с тучами не миновать.
Взвесив все «за» и «против», я принял ряд судьбоносных решений и немедленно приступил к их воплощению в жизнь.
Выдавил себе в рот все, что из курицы еще доилось, – кровь и мясной сок.
Съел половину мяса.
Докурил бычок. Под гипотетическим ливнем жалкую половинку моей сигареты ожидал конец быстрый и бесславный.
Громко икнул – и пошел дальше.
Совсем скоро поднялся такой ветер, что только держись. Гудящие массы горячей пыли били аккурат в физиономию. Но стоило каньону, а вместе с ним и дороге повернуть на два румба, ветер, как назло, тоже переменился. На те же два румба. Будто ему во что бы то ни стало требовалось дуть строго по оси каньона.
При этом низовой ветер не совпадал с вектором движения грозового фронта. Что, впрочем, можно объяснить без привлечения местной мистики – на разных высотах воздушные массы часто движутся в разные стороны, это нормальное явление.
Идти стало почти невозможно. Начинался настоящий самум! Как еще прикажете называть такое буйство стихии, когда воздух чернеет от песка и звуки голоса уносит прочь быстрее, чем они успевают достигнуть ваших собственных ушей?!
Пришлось спешно импровизировать, превратив тюрбан в противопылевую маску.
Неудивительно, что я прозевал появление конкордианских вертолетов. В ушах свистело, каньон ревел, как гигантская аэродинамическая труба. И только когда прямо у меня над головой раздалось зловещее «чок‑чок‑чок», я понял, что мое счастливое одиночество закончилось.
Я сразу же бросился на землю.
Сквозь пыльную пелену проступили еле различимые силуэты.
Вертолетов было около десятка: гигантские трехвинтовые транспортники под эскортом поджарых штурмовиков. Теперь я наконец расслышал их турбины – вертолеты оказались по отношению ко мне с наветренной стороны, и ураган нес все звуки прямо на меня.
Да, вертолетам приходилось несладко! Для флуггера такой ветер неприятен, но не смертельно опасен. А вот вертолеты, особенно транспортно‑десантные, из‑за своей внушительной парусности могут полностью потерять управление!
А это значит – пиши пропало. С большой высоты такая дура сорвется в беспорядочное падение, которое и мертвым‑то штопором не назовешь. На малой – пожалуй, уйдет в сторону со снижением, то есть совершит вынужденную посадку с критической азимутальной скоростью. Ну а на сверхмалой высоте винтокрыл рискует потерей устойчивости. Достаточно задеть землю одной лопастью – и полет завершится адской мясорубкой.
«С прогнозом погоды у них непорядок, – злорадно подумал я. – Или обыкновенное разгильдяйство? В любом случае руководителя полетов, который разрешил поднять машины в воздух накануне такого урагана, надо по факту расстреливать, без суда и следствия!»
Вертолеты включили посадочные фары и, опасно покачиваясь, сбросили скорость до минимума. Теперь они едва заметно ползли вперед наперекор урагану, удаляясь от меня немногим быстрее обычного пешехода.
«Похоже, не по мою душу. Прижаты ветром… Будут садиться, чтобы переждать ураган… Это что же сейчас должно твориться на высоте, если они почли за лучшее посадку в таких условиях?»
От замыкающей клонской машины меня отделяли с полкилометра. При ясной погоде я был бы мгновенно распознан системой автоматической селекции целей и предстал бы на прицельных экранах стрелков‑операторов во всех деталях.
А сейчас? Что может сработать против меня? Инфракрасные фильтры ноктовизоров? Вполне вероятно, но ветер‑то горячий! Плюс песок, пыль… Вряд ли я представляю собой такую уж контрастную цель…
Но благодушествовать не стоило: песчаная буря могла закончиться столь же внезапно, как и началась.
Обидно было возвращаться назад, ведь последний километр дался мне с особым трудом – я прошел его против нарастающего ветра. Но все‑таки я пополз прочь.
Отступив метров на сто, я оказался за тем самым двухрумбовым поворотом каньона и, соответственно, дороги. После этого я отважился поглядеть, как там поживают вертолеты. Но они полностью скрылись среди беснующихся химер пыльной бури. Да и потемнело – дело шло к вечеру.
Зато моя новая наблюдательная позиция позволяла видеть часть западной стены каньона. Хотя скалы казались почти отвесными, мой наметанный глаз обнаружил вполне сносный спуск. Если не считать пары неприятных мест, где придется, повиснув на руках, прыгать с высоты человеческого роста, этот спуск можно было даже признать козьей тропой – грунт на некоторых участках казался подозрительно утоптанным.
Коз, правда, на Глаголе замечено не было… Но вот курицы водились! Это наука в моем лице доказала экспериментально! И манихеи водились – если считать курицу доказательством, конечно…
Причем, хотя в каньоне ревел ветер, пыль с песком через него не несло. Вихри лохматились по кромке обрыва, но пыльные рукава мгновенно рассасывались, стоило им опуститься в каньон.
«Держу пари, это один из побочных эффектов Мути…»
Итак, у меня появился выбор.
Сейчас, под прикрытием пыльной бури, я мог убраться от вертолетов подальше. Почти безопасный вариант, но, увы, отдаляющий меня от узловой точки моего маршрута, в которой я намеревался поворачивать на восток.
Второй вариант наверняка получил бы одобрение капитан‑лейтенанта Меркулова, потому что представлял собой авантюру высшей пробы. А именно: спуститься по «козьей тропе» в каньон и, борясь с губительным воздействием густой Мути (либо безосновательно надеясь на то, что попадется слой с нормальным давлением), обойти стоянку вертолетов по берегу Стикса.
Ну а затем, как обычно, действовать по обстоятельствам. Если условия внизу окажутся сносными, я пойду по дну каньона и дальше. Если Муть начнет доставать – километра через полтора‑два придется искать выход из каньона наверх. Главный риск заключался по втором «если», потому что можно было ведь и не вылезти, потеряв сознание от повышенного давления и тихонечко отдав концы.
Так что же выбрать? К черту все – и драпать назад, на юг? Или снова же к черту все – и вперед, на север, в объятия смертельной опасности?
Я зря утруждал свои захиревшие мозговые извилины: жестокая природа Глагола избавила меня от необходимости выбора.
Перекрывая многоголосый посвист бури, рявкнул гром. Загрохотало одновременно повсюду – слева и справа, спереди и сзади, над головой.
Ударила первая молния.
О, это был не просто гром – акустический девятый вал!
Не просто молния – термоядерный взрыв в небесах!
За несколько секунд буря достигла апогея. Я почувствовал, что приподымаюсь над землей, как аппарат на воздушной подушке.
Мои пальцы судорожно искали пучок травы, крошечную былинку, но вокруг была только глина – твердая, как камень. Не за что зацепиться!
Еще миг – и меня потянуло к обрыву.
«Ну, прощайте, ребята…»
В ту же секунду на меня обрушились удары: по затылку, по спине, по заднице.
Град!
Не скажу «с куриное яйцо» – так, с ноготь на большом пальце… Но больно‑то как!
Зато буря прекратилась мгновенно, будто кто‑то там наверху выключил Главную Турбину Планеты.
Град быстро сменился ливнем.
Легко догадаться, чем я был занят в те минуты. Еще не пошел дождь, а я уже изучал подобранные с земли градины.
Обычные ледышки… На языке превращаются в воду…
Минуты две я еще осторожничал. Лизнув градину, прислушивался к своим ощущениям. Не вскипает ли кровь, превращаясь в серый напалм? Не замолкло ли сердце? Не холодеют ли конечности (холодеют, холодеют: переход от бури к грозовому ливню сопровождался стремительным падением температуры).
В ответ на мои опыты организм талдычил одно и то же: довольно осторожничать! вода! воды! еще воды!
И тогда я устроил настоящее пиршество. Хрустел оставшимися градинами и запивал их водой, собранной в ладони.
Пока я утолял жажду, воздух стремительно очищался. Дождь прибил пыль к земле. И хотя солнце уже скрылось за горами, отдавая планету во власть сумерек, дальность прямой видимости сразу возросла.
Я снова увидел конкордианские вертолеты. На таком расстоянии, за стеной дождя, опознавательные знаки и эмблемы превратились в нечитабельные цветовые пятна. Но, судя по неуместной, демаскирующей белой окраске, часть перебросили на Глагол совсем недавно, причем не с фронта, а из метрополии.
Воздушная кавалерия Второго Народного?
Точно.
Кроме вертолетов, объявилась и другая техника.
Похоже, я неправильно оценил первоначальное намерение конкордианских пилотов: продолжить полет, как только скорость ветра снизится до приемлемой…
Вместо того чтобы подняться в воздух, транспортно‑десантные гиганты откинули кормовые аппарели и выпустили БРАМДы – бронированные разведывательные машины десанта.
По классификации‑то они «разведывательные». Но из длинноствольной пушки лупят так, что на пяти тысячах метров  любой танк остановят! Правда, линейный танк их достанет самонаводящимся снарядом из‑за горизонта, но мне сейчас в том утешения мало… Меня скупая очередь из пушки разнесет в клочья быстрее, чем я услышу хлопок первого выстрела.
Машины пока что никуда не ехали – только лениво вращали командирскими башенками. Вокруг них под дождем суетились солдаты в полной боевой выкладке…
«Высылают разведку? Выставляют боевое охранение?.. В любом случае пора линять. Немедленно!»
Активность клонов не сулила ничего хорошего. Если я мог видеть их невооруженным глазом – значит, они со своей техникой, и подавно могли заметить меня! В любой момент!
А если БРАМДы двинут по дороге на юг? При самой осторожной езде они достигнут меня за полторы минуты!
Так что выбора не осталось: вниз, и только вниз, в каньон!
До ближайшего удобного выступа на стене каньона, который приводил к «козьей тропе», было рукой подать. И все‑таки – десять метров…
Я стремительно перебрал в уме все, что знал о тактических средствах обнаружения живой силы. Светоусилительные и инфракрасные ноктовизоры… Кардиолокаторы и другие сверхчувствительные шумопеленгаторы… Ультразвуковые радары… Сейсмодатчики…
Так, это физические принципы. А автоматическая обработка входной информации? Два основных типа распознавания: по характерной сигнатуре и вспомогательный – по движению. Если пятно имеет слабую контрастность, но движется, – значит, подозреваем в нем достойную цель для наших пушек. Верно?
Верно.
И если только командир отряда выполняет элементарные требования безопасности (а с чего бы ему их игнорировать?), клоны сейчас ведут круговое наблюдение при помощи всех доступных средств, Я скрыт «бруствером» дороги, и обнаружить меня никак нельзя. Но стоит мне перевалить через него…
Да‑да, меня засекут. Скорее всего – по движению. А когда засекут– прикончат осколочным снарядом. Потому что из автомата, пожалуй, на такой дальности пристреливаться долго. Из снайперской винтовки можно попасть, но тоже не гарантия. Пушка – самое то.
Поэтому ползти надо очень быстро,  чтобы сократить до минимума время пребывания на директрисе стрельбы.
Раскисшая под дождем глина стала моим единственным средством маскировки. Не показываясь из‑за бруствера, я обмазался ею с ног до головы. Повышенное внимание уделил лицу, макушке и плечам – именно их я подставлю клонам, когда поползу к краю каньона. Есть шанс, что глина испортит хотя бы мою тепловую картинку.
Дождь сразу же начал смывать глину обратно. Но на полминуты ее должно было хватить.
Всё?
Всё.
На вылет!
Перевалив через бруствер, я рванул вперед вслепую, не подымая головы, чтобы мои глаза не дали характерного отблеска.
О да, лейтенант Пушкин умный. Не тешил себя иллюзиями, что останется незамеченным. Потому, может, и не умер с перепугу.
Стрелять начали, когда до выступа мне оставались примерно полтора корпуса.
Огонь велся, впрочем, не из пушки – из пулеметов.
И притом на удивление точно.
Фонтанчики глины поднялись на расстоянии вытянутой руки.
Я глянул вниз. Там тоже был крошечный выступ, да. Но – выступ‑тупик. Конфигурация обрыва позволяла на него спрыгнуть. Но вот отправиться дальше с каменной ступеньки было некуда.
Сильный толчок в плечо.
Эти гады меня подстрелили?
Я впервые в жизни оказался под настоящим обстрелом. Мои боевые вылеты против джипсов и конкордианцев – не в счет. Совершенно не те ощущения…
Оказывается, нет ничего страшнее посвиста обычных пуль.
Я перевалился через край обрыва.
Упал неудачно – едва не оскользнулся с каменного выступа дальше, в пропасть.
Но зато клоны потеряли меня из виду. Я оказался ниже их «горизонта»! Правда, это ненадолго…
Сквозь шум дождя пробились новые звуки. Взлетал вертолет? Разгонялась БРАМД? Похоже, и то, и другое.
Точно там, откуда я спрыгнул, разорвался снаряд. Через каньон прожужжали осколки и застучали по скалам на той стороне.
Я воспринимал все происходящее импульсивно, рваными кусками.
Вертолет в каньоне.
Свет прожекторов.
Стрекот трехствольных подвесных пушек.
Лупят почему‑то не в меня.
И светят не в мою сторону, а на скальную стену – под тем местом, где транспортники совершили вынужденную посадку.
Над головой заворчали БРАМД, подползая к краю каньона. Оказались они так близко, что огромный глиняный слизняк, выдавленный колесами ближайшей машины, свалился мне прямо на плечи.
Заняв новую огневую позицию, бронетехника получила возможность вести фланговый огонь вдоль западной стены каньона. А вот меня достать никак не могли – для этого им пришлось бы воткнуть пушки в землю и стрелять сквозь скалу. Заработали пушки – короткими очередями по три‑четыре выстрела.
В отличие от вертолетов БРАМДы били удлиненными снарядами калибра семьдесят пять миллиметров. Один снаряд в очереди – осветительный, два‑три – осколочно‑фугасные.
Вертолет сразу же убрался повыше. Осколки и острая каменная крошка представляли смертельную опасность не только для тех, кому были адресованы снаряды.
А кому они адресованы? Манихеям?
Но я ничего не замечал, хотя по скалам метались прожектора уже трех вертолетов и повсюду светились потеки жидкого люминофора, выброшенного осветительными снарядами.
Стемнело стремительно, да вдобавок тучи и ливень… Неосвещенные участки скал виделись сплошной черной массой. Пожалуй, белую лошадь или голого человека можно было бы разглядеть – за счет контраста. Но вот голого негра или черную лошадь – уже нет…
Вдруг одно из люминофорных пятен поползло вбок… А другое – вверх…
И тут же вдохновенно влупили вертолетные пушки. Вихрь разрывов начисто подтер оба пятна!
Ах я болван! Да ведь не осветительные это снаряды, а маркерные! Мар‑кер‑ны‑е!
Взрыв разбрасывает люминофор на все окружающие предметы. Попадет светящаяся жидкость на человека – тот, считай, покойник. Потому что стоит ему шевельнуться – и противник открывает огонь, ориентируясь на движение светящегося пятна.
До этого момента игра шла в одни ворота. Цепкие пальцы пушечных трасс выковыривали затаившихся в скалах манихеев одного за другим, а тем оставалось только молиться. Так по крайней мере виделся бой со стороны.
Почему так произошло?
Что они там делали, в скалах?
Не я ли переполошил клонов за минуту до того, как отряд манихеев окончательно подготовил диверсию?
О том не ведаю. Но манихеи не были дураками и появились здесь не для того, чтобы воздушная кавалерия отрабатывала меткость стрельбы на живых мишенях.
Над черными буграми загущенной воды Стикса заговорили зенитные пулеметы. Игра в одни ворота закончилась.
Скорострельность у современного оружия такая, что пулевая трасса сливается в сплошной огневой бич. Если при стрельбе повести стволом из стороны в сторону, сходство с бичом становится полным.
Четыре бича взметнулись вокруг крайнего вертолета. Пулеметчики мгновенно скорректировали огонь, и бичи принялись, хлестать вертолет по брюху и бортам.
Броня корпуса, кажется, выдержала. Но боевые подвески посыпались, звеня, как битые елочные игрушки.
Пилот запаниковал. Машина прекратила огонь, легла на правый борт и вышла из боя. Два других вертолета последовали за поврежденным собратом, беспорядочно отстреливаясь из пулеметов самообороны.
Зенитчики манихеев, отогнав вертолеты, тут же затихли. Экономили боеприпасы? Или боялись до конца раскрыть свои боевые порядки?
Но экипажи клонских бронемашин посчитали, что успели надежно засечь, новые огневые точки. Несколько снарядов разорвались на дне у берегов Стикса, выбросив чавкающие фонтаны воды.
И снова я не увидел в отсветах разрывов ни людей, ни техники.
Уцелевшие на скальной стене манихейские диверсанты не замедлили воспользоваться паузой в обстреле. Около дюжины светящихся пятен пришло в движение.
«Ого! Много их… Когда успели? Под прикрытием самума? Да они действительно нелюди… Разве обычный боец, пусть осназ, сможет при таком ветре ходить по вертикалке, как по бульвару?.. А усидеть там во время ливня, среди клокочущих потоков воды? Ох, не везет клонам с противниками… То на них джипсы навалятся, то манихеи заведутся…»
Я еще не понимал, в чем суть операции, но нутром чуял: просто так таинственные «враги всякой жизни» не стали бы карабкаться по скалам к месту вынужденной посадки конкордианского эскадрона. Тут что‑то затевается…
О том же, вероятно, думал и клонский командир. Транспортные вертолеты запустили двигатели.
«Ретируются? А как же бронемашины? Бросят на произвол судьбы?»
Надо признать, ваш покорный слуга не был в состоянии реагировать на ситуацию адекватно. Я был ранен – но не чувствовал боли. Меня в любой момент могли обстрелять – но я не думал о смерти. Скользкая каменная ступенечка заканчивалась в сантиметре от меня, но в голове не помещалось, что дальше – обрыв высотой с десятиэтажный дом, Муть, скальная теснина, бурлящие воды Стикса…
Думаю, вертолеты засекли меня при помощи обычного ноктовизора. После обстрела из зенитных пулеметов они поднялись повыше – так ведь и сектор обзора тем самым расширили!
Пушки вертолетов с удвоенной яростью заработали по дну каньона. А их турельные пулеметы выискивали любое подозрительное пятно на скальных стенах и сметали его стальным шквалом.
Я вел себя как пехлеван в конкордианском синематографе. С экрана прямо в зал несутся штурмовики и летит чоругская расчлененка, но пехлеван хладнокровно смакует поток кровавого бреда. «Ведь это всего лишь картинка…»
Даже если в качестве трупов чоругов использованы реальные трупы чоругов.
Увы, клоны намеревались пойти дальше. И в качестве трупа Пушкина использовать реальный труп Пушкина.
Длинная очередь обдала меня каменной крошкой с острыми, как бритва, краями.
Я инстинктивно дернулся и – потерял равновесие!
Взмахнул руками.
Над ухом щелкнула пуля.
Я чудом удержался на каменном выступе. Присел на корточки.
Спрятаться было негде… Прыгнуть вниз, в неизвестность? Только не это!
Но в тот миг, когда пули должны были размазать меня по скалам, манихеи подали главное блюдо вечера.
Горизонтальный пробой!
Уверен, этот  пробой подготовили и инициировали манихейские диверсанты. Головастые ребята, ничего не скажешь…
Запредельно белая в центре, с голубой окантовкой по краям, ослепительная дуга ярче всех молний мира выгнулась над каньоном горбатым мостом.
На этот раз я ослеп не полностью – спасибо завесе дождя.
Штурмовой вертолет, оказавшийся к пробою ближе двух других собратьев, попал в зону теплового поражения. Думаю, пилот и бортстрелки зажарились на месте, как моя курочка. Вертолет не взорвался сразу, но турельные пулеметы заткнулись. Дальнейшая участь потерявшей управление машины не вызывала сомнений.
Но эта жертва была скорее случайной. Самое главное, что западный эпицентр пробоя пришелся вровень с вертолетной стоянкой. Манихеи подсекли пузатые транспортники на взлете!
Форте!
Транспортник, задетый дугой пробоя, развалился на куски. С лопнувших роторов гибнущей машины сорвались уже успевшие разогнаться винты. В считанные секунды они деловито изрубили два соседних вертолета.
Четвертый гигант чудом избегает разлетающихся обломков, но ударная волна так сильна, что машину разворачивает в воздухе – и бросает вниз!
Подкосы крыла с левым кормовым двигателем бьются о землю. Разбился? Нет, пилот еще борется, он чудом уводит машину вправо, зависает над каньоном…
И тут улетевшая далеко вверх стойка шасси транспортника, который взорвался первым, возвращается по крутой параболе и попадает в мерцающий диск носового винта!
Фортиссимо!
Скрежет, предсмертный хрип металла.
В облаке огня валится в каньон громадный транспортник с оторванной пилотской кабиной. Рядом с ним на авторотации падает штурмовой вертолет. Закручиваясь штопором, за ними тянутся щупальца черного дыма с разгромленной стоянки.
Падение происходит сонно, заторможенно…
Как в замедленной съемке…
Но какая здесь может быть замедленная съемка?! Не синематограф же, в самом деле!
Снова бьют зенитные пулеметы.
От вертолетных кострищ становится так светло, что я наконец вижу манихеев воочию. Они плывут по Стиксу в мою сторону. Из серого желе торчат только плечи, головы и редкие стволы. Они что – на подводной лодке?!

Вот так. На моих глазах воздушная кавалерия за несколько секунд потеряла пять вертолетов. Но это еще не значило, что поле боя останется за манихеями. Да и едва ли они стремились к подобному результату: партизанская стратегия направлена не на захват и удержание территорий, а на диверсии и скоротечные бои, которые почти всегда заканчиваются стремительным драпом.
Напомню: прямо над моей головой, у кромки обрыва, стояли БРАМДы, которые остались целехонькими. И теперь их экипажи, распсиховавшись, начали лихорадочно покидать огневую позицию. Водители разворачивали машины с намерением простым и понятным: обогнать отступающих вниз по течению манихеев и устроить им в подходящем месте засаду.
Что ж, несмотря на разгром, уцелевшие клоны голову не теряли… Вот что значит Второй Народный кавполк, офицерская косточка!
Все складывалось для меня как нельзя лучше. Манихеи улепетнут, а вся королевская конница, вся королевская рать ринется за ними, обуреваемая жаждой мщенья… Я же останусь наедине с собой! И даже получу ненулевые шансы отыскать среди обломков что‑нибудь съедобное!
Но только я представил себе во всех подробностях банку консервированной ветчины, поджаренной на вертолетном топливе, как взревевшая по‑буйволиному бронемашина выбросила из‑под колес очередной пласт глиняного месива. Блин весом с полцентнера размашисто шлепнул меня по спине…
Тут мне уже ничто не могло помочь.
Я вывалился из своей ниши, как птенец из гнезда. И, беспомощно раскинув руки, полетел вниз, в Муть.
Слой показался плотным, как кисель. Воздух отчаянно сопротивлялся моему падению. Так вот почему сбитые вертолеты вели себя как в замедленной съемке!..
Что ж, в аномальных зонах есть свои преимущества…
Все равно при падении в Стикс я набил на груди синяк в три ладони.
Блямс!
Я ушел в прохладное желе с головой.
Не без труда вынырнул на поверхность. Течение вынесло меня на стремнину.
Рядом со мной качался продолговатый предмет. Я хотел ухватиться за него, но взгляд мой упал на черный шлем‑сферу и лицо, белеющее под разбитым забралом. Труп!
Левое плечо онемело. Рука отказывалась повиноваться. Одновременно я осознал, что Стикс довольно глубок – ноги до дна нигде не доставали.
Выгребая одной рукой, я попытался достичь ближайшего берега – левого. Там виднелись столбики желтоватого свечения, единственный ориентир в почти непроглядной темени Мути.
Пробарахтавшись минуты полторы, я в изнеможении затих и, к своему ужасу, обнаружил, что не приблизился к берегу и на сажень. Хорошо что‑то делать из последних сил. А когда нет уже и последних?
Тогда крайне желательно, чтобы рядом с вами оказался катер Единой Службы Спасения. Сгодятся также экраноплан, вертолет, лодка, буксир или робот‑скутер…
Подойдет даже ныряющий катамаран, чего уж там!
И надо же: именно такой катамаран, под завязку набитый манихеями, в полуподводном положении проскользнул мимо меня, обдав упругой волной.
– Аааа! Братки! Спасите! Я не пехлеван!.. – Ноль эмоций.
– Я свой! Руски! Руски брат! Спасите!
Ни ответа ни привета. Пулей не угостили – и на том спасибо.
– Эгей! Тону! Я нейтрал! Русский! Друг!.. Именем верховного командования!
Катамаран растворился в непроглядной Мути.
– Драные черти, б… уроды ё… Отродье… Нехристи…
И вдруг из темноты донесся задорный крик:
– Это кто там матерится?!
Русская речь! Невероятно!
– Лейтенант Пушкин, военфлот Российской Директории!
– Пушкин‑мать‑твою‑кукушкин… Оружие есть?!
– Ни хрена нет! Я тону тут вообще!
– Ну смотри, без фокусов! Одно подозрительное движение – и ты труп.
– Какие фокусы…
И вот рядом со мной появляется второй катамаран… Собственно, его, как и первый, толком не видно: над водой торчат только плечи диверсантов и спарка зенитных пулеметов.
Борт катамарана больно бьет меня по щиколоткам…
Я ору.
Ко мне тянутся руки…
Я снова ору, чтобы не хватались за левое плечо.
Манихеи, конечно, ничего не понимают, но таинственный русский переводит для них на фарси.
В итоге я переваливаюсь через бортовые поручни и, ощутив под ногами обрезиненную палубу, слышу:
– Сыновья света просят, чтобы ты перестал шуметь, иначе они перережут тебе глотку.
Теперь я могу разглядеть говорящего. Кажется, молодой парень. В черной одежде типа трико, с плотно облегающим голову капюшоном. Лицо – тоже черное. И даже белки глаз не блестят. Инъекция красящей спецжидкости? Наверное…
– А… извини. – Я перехожу на шепот: – Скажи сыновьям света, что они спасли хорошего человека.
Смешок.
– Извини, лень переводить. Им без разницы, что ты о себе думаешь. Хороший ты или какой.
– Ладно. Тогда тебе спасибо.
– Не за что.
– Как тебя хоть зовут‑то?
– Называй Сержантом.
При этих его словах двое манихеев, стоящих за моей спиной, крепко хватают меня за запястья. Левую руку ниже плеча я, правда, не чувствую. Но когда правое запястье соприкасается за спиной с левым, становится ясно, что мне связывают руки.
– Это лишнее, ребята…
– Тссс.
Мой русскоязычный собеседник, назвавшийся Сержантом, ловко меня обыскивает.
Добыча у него незавидная: куриная ножка из правого кармана моих импровизированных шортов. Удивительно еще, как раньше не выпала.
– Что это?
– Сам видишь, курица. Не очень‑то ты любезен…
– Откуда ты?
– Из лагеря военнопленных.
– Какого?
– Офицерского. Имени Бэджада Саванэ.
– Врешь.
– Не вру. Я там три недели просидел. Комендант майор Шапур. Офицер‑воспитатель Кирдэр. Старейшина группы – каперанг Гладкий.
– Это ничего не доказывает. Как оказался здесь?
– Егеря из «Атурана» привезли на вертолете и бросили… Черт, хватит меня допрашивать! Посмотри лучше, что у меня с левой рукой… Медик у вас есть?
Надо иметь в виду, что разговор проходил на фоне приближающегося тарахтенья вертолетов. Пулеметы нашего катамарана пока молчали, но манихеи тревожно поглядывали вверх, перебрасываясь отрывистыми фразами.
Учитывая своеобразие нашего полуподводного способа передвижения, осмотреть мою рану визуально было нелегко. Сержант и пытаться не стал. Он решил исследовать ее на ощупь.
Увы, вместо того чтобы заорать от боли, я бесстрастно констатировал: в рану засунуты два пальца. Что случилось с моими нервными окончаниями?!
В тоне Сержанта прорезалось нечто сродни сочувствию.
– Да ты покойник… Если тебе не ввести разжижитель, через несколько часов откинешься. Так что быстро колись, кто ты на самом деле и с каким заданием тебя сюда забросили.
– Э, э, погоди! Какой разжижитель?!
– А ты артист, офицерик. Про разжижитель не знаешь… Куриную ножку в карман засунул… Я восхищен! Это лучшая попытка внедрения за год.
– Ну вот что, хватит. Если вы имеете отношение к вооруженным силам Объединенных Наций, немедленно назовите свои настоящие имя, звание, должность. Если гражданское лицо – извольте представить меня старшему военному начальнику!
Ответ был страшен. Сержант на секунду исчез под водой и вытащил за волосы… голову мертвого человека! Из приоткрытого рта текло серое желе… Форма на мертвеце была конкордианская. Офицер.
– Вот тебе старший начальник, – зло сказал он. – Выбирай: либо дальше разговаривать будешь с ним, либо расколешься. И имей в виду: если даже ты флакон разжижителя в задницу засунул, я все равно найду. Думаешь, я первого такого «военнопленного» вижу? Ох не жалеет ваша разведка людей…
– Меня… сейчас стошнит.
– Блюй, мы потерпим.
Меня вырвало – по большей частью желчью. Ноги подкашивались.
Нужно было что‑то доказывать этому идиоту, убеждать, приводить аргументы, рассказать свою историю с самого начала, по порядку…
Но ничего уже не хотелось. Спать…
Перед глазами проплывали стаи розовых поросят…
Я выдавил:
– Не могу больше… говорить.
– Не можешь? Тогда до свидания…
Сержант достал здоровенный нож и поднес его вплотную к моему лицу.
Дзи‑и‑инь!
На моих глазах нож лишился половины лезвия!
Тихий хлопок – и обезглавленное пулей тело манихея, стоявшего передо мной, скрылось под водой. По моему лицу потекли чужие мозги.
Выстрелы снайперов послужили сигналом.
В два десятка стволов грянул сводный хор автоматического оружия.
Раздался уже знакомый мне нечеловеческий вопль – кричал раненый манихей.
Засада! Другой клонский отряд – наверняка оповещенный по радио незадачливым эскадроном – выдвинулся в каньон и перерезал манихеям путь к отступлению.
К такому повороту событий «сыновья света» готовы не были. Я и подавно. Но у меня оказались отличные помощники: здоровые инстинкты и живые щиты, против своего желания закрывшие меня от первых пуль.
Я набрал в легкие побольше воздуха и присел, полностью скрывшись под водой.
На меня грузно навалилось чье‑то тело. Мне передались несколько сильных толчков – пули добили раненого манихея сквозь воду.
Потерявший управление катамаран с размаху налетел на прибрежную мель. Мы остановились.
Я начал задыхаться. Попытался встать, но лежащий на мне труп зацепился за поручни и мешал мне распрямиться.
Руки у меня были связаны за спиной, поэтому освободиться оказалось нелегко.
Судорожно дергаясь, я кое‑как сместился назад и, теряя сознание, вынырнул на поверхность.
Глотнул воздуха. Обнаружил, что, кроме меня, на катамаране нет ни души. Таинственного Сержанта тоже след простыл.
Большинство манихеев были убиты наповал, остальные предпочли спасаться вплавь.
Небольшой ломтик берега, зажатый между двумя скалами, был совсем близко.
Я перевалился через поручни катамарана, вброд добрел до суши, упал набок. Мне требовалось для начала отдышаться. Кстати, плотность Мути здесь упала, давление казалось почти нормальным. Или я так резво адаптировался?..
Из глубины каньона показался белый вертолет‑штурмовик. Точнее, он был белым полчаса назад… Теперь от искореженной правой двери к хвосту тянулись длинные полосы копоти. Редкий случай: экипажу удалось справиться с пожаром в воздухе и продолжить полет! Живучая тварь…
Его пушки молчали. То ли стрелок‑оператор не видел целей, то ли боезапас вышел…
Вертолет завис над водой напротив меня. Прокрутился на месте, поворачиваясь левым бортом – то есть исправной дверью.
Дверь была приоткрыта, из щели торчал ствол автомата.
Закричали – на фарси.
Я хотел ответить, но смекнул, что выйдет один вред. После диверсии манихеев клоны должны быть на взводе. Русского языка они наверняка не понимают, автоматического переводчика не имеют, и мои апелляции к правам военнопленного оставят их глухими. Но вражескую славянскую речь они узнают – по звучанию. Добьют меня, чтобы не терзаться лишними вопросами, – и улетят восвояси.
Мне очень повезло, что я был почти голый, остатки глины с меня смыл Стикс, а руки мои были связаны за спиной. Оборванец со связанными за спиной руками ну никак не ассоциируется с грозным вражеским диверсантом. Иначе они без разговоров прошили бы меня очередью.
Все эти доводы в менее связной форме я привел себе за полсекунды. И, нарочно усугубляя имидж бедной сиротки, перевернулся на живот, чтобы они могли видеть путы на моих запястьях как можно отчетливей. Я еще пальцами правой руки пошевелил, чтобы привлечь их внимание.
Мне удалось клонов заинтриговать!
У командира вертолета зародилась мысль, что связанный мужик с посеревшей левой рукой может оказаться конкордианским воякой, сбежавшим из манихейского плена.
А молчит почему? Наверное, эти нелюди вырезали ему язык…
А может, это манихейский ренегат? Тоже разведке сгодится…
Хорошо, что Второй Народный кавполк находился на Глаголе меньше стандартной недели. В контрпартизанской войне они были неопытны и потому – благородны.

Глава 6
Воздвиженский

2621 г. 
Кенигсберг, Российская Директория 
Планета Земля, Солнечная система 

На вечер они, конечно, опоздали. А все из‑за Любы. Она категорически отвергла предложенный Таней вариант вечернего туалета.
– Да пойми же ты, дурындище! В джинсах на поэтические вечера ходить не принято! Там же культурные люди!
– Знаю я этих людей. Психи одни.
– Психи или нет, но они не ходят на вечера в джинсах!
– Но ты же знаешь, что у меня больше ничего нет, – наконец сдалась Таня.
– Так попросила бы у меня. Что, очень гордая, да? – Люба сердито прищурилась.
– Ну… я… – Тане было нелегко признаться себе в том, что Люба попала в яблочко. – Ну… А что, если я попрошу?
Ближайшие полчаса обе девушки были поглощены подгонкой самых ударных позиций гардероба пышечки Любы к фигуре худощавой и высокой Тани.
– Это не годится. В этом я похожа на беременную, – страдальчески скривившись, резюмировала Таня и с негодованием отбрасывала прочь длинный, до щиколоток, твидовый сарафан. – А в этом – на бегемота‑дистрофика. – И на Любину кровать приземлялись синяя плиссированная юбка в обнимку с белой капроновой блузкой, мило отделанной стразами.
Правильное решение было найдено именно тогда, когда и Люба, и Таня уже отчаялись. Впрочем, ведь обычно так и бывает в жизни.
– Послушай, есть идея, – сказала Люба. – У меня в чемодане лежит вечернее платье‑стрейч. Мне его тетя подарила, еще на выпускной. Мне оно уже тогда было маловато! А тебе должно быть как раз! И как я только могла про него забыть?
– Послушай, а что такое стрейч?
– Господи, бывают же такие! – Люба жалостливо всплеснула руками. – Что такое иратоксилон, Таня Ланина знает. Что такое энтелехия – Таня Ланина знает. А что такое стрейч – она не знает! Боже мой…
С этими словами Люба встала на четвереньки и извлекла из‑под своей кровати приемистый кожаный чемодан.
Любино платье‑стрейч цвета сирени сидело на Тане так дивно, словно бы по ее мерке и было сшито.
Оно ненавязчиво обтекало все нежные выпуклости Таниной фигуры, где надо подчеркивая, а где надо – скрадывая.
Декольте на платье было неглубоким, но внятным. То есть как раз таким, каким ему следует быть у дамы, следующей на поэтический вечер.
К такому шикарному вечернему платью до пола подошла бы норковая горжетка цвета «белые ночи». Увы, горжетку Любина тетя подарить племяннице позабыла. А Таня даже не подозревала о том, что горжетки встречаются где‑то еще, кроме исторических романов о русском дворянстве.
Черные туфли на невысоком каблуке и золотая цепочка с Таниным талисманом – крохотной фигуркой зодиакального рака – подошли к платью почти идеально.
Грязные волосы, которые она никак не успевала помыть и высушить, пришлось собрать в тугой пучок на затылке. Да, тяжелая платиновая грива смотрелась бы внушительней. Но странным образом строгий «училкин» пучок делал Танин образ даже более цельным.
В общем, когда две нарядные девушки выплыли из такси и простучали каблучками по каменным ступеням культурного центра, слегка припорошенным снегом, группа кадетов, устроивших перекур у входа, одобрительно засвистела.
– Ну их в болото, этих штафирок штатских! – кричали Любе и Тане. – Айда к нам, девчо‑о‑онки!
Люба проводила Таню в душный бархатный зал, где уже вовсю шли чтения, а сама бросилась на поиски своего подводника Андрюхи, который, как выяснилось из слов веснушчатого кадета с красной повязкой, был откомандирован поддерживать порядок в самой горячей точке «Перископа» – буфете.
Таня же притаилась за колонной и принялась слушать.
На сцене невысокий молодой человек в косоворотке и с шапкой светло‑русых кудрей страстно декламировал:

Ой ты люли‑люли‑люли
Разлюлишеньки!
У моей любимой губки
Словно вишенки!

В конце каждого четверостишия поэт вдохновенно тряс головой и сверкал голубыми, исконно русскими глазами, что, несомненно, нравилось дамам – они заполняли добрых три четверти кресел актового зала.
«Ну вот, одни женщины… – разочарованно подумала Таня. – Познакомишься тут!»
Когда поэт закончил, дамы принялись улыбаться и бить в ладоши.
Чувствовалось, что румяный, улыбчивый и кудрявый поэт в косоворотке хорошо им знаком. А многим, возможно, не только в своем стихотворном качестве. Высокая школьница с худыми ногами даже подарила поэту белую гвоздику.
Тем временем ведущий вечера вызвал на сцену поэта с неудобопроизносимой фамилией Закрепищечин.
Широко расставив ноги и заложив за спину обе руки (а между тем в правой была рукопись), Закрепищечин уставил в зал заряженный второсортной харизмой взгляд и принялся читать:

Мне не понять далеких персов,
К Огню склоняющих чело,
Огонь – пылать он должен в сердце,
А не в метро!

После первого же станса Тане стало ясно, что лирика Закрепищечина, при всей сомнительности рифм («персов» – «сердце», «чело» – «метро»), исполнена широкого общественно‑политического звучания и оттого пользуется успехом.
Стихи, что читал Закрепищечин, были сплошь посвящены одной теме: критическому осмыслению мировоззрения жителей далекой Конкордии. Ведь кто такие «далекие персы», если не инопланетные последователи зороастризма, родившегося в незапамятные времена на территориях, которые античному миру предстояло узнать для себя под именем Персии?
Многое в мировоззрении клонов радикально не устраивало Закрепищечина. Например, культ Священного Огня (поскольку «пылать он должен в сердце»). И конкордианская демографическая политика, разрешающая клонирование.
Кстати, последней Закрепищечин посвятил целую поэму – «Людского конвейера гул».
Закрепищечин доходчиво объяснял слушателям, что, если клонировать Мону Лизу, если поставить ее на конвейер, она лишится всей своей красоты. То же и с княжной Таракановой. И с Венерой Милосской, представьте себе, полностью аналогичная ситуация! Красивые женщины хороши тем, что уникальны, такая вот мораль…
Пока Закрепищечин, сопровождая декламацию однообразными рубящими движениями правой руки, читал поэму, Таня думала над одним вопросом: кому именно Закрепищечин втолковывает прописные истины?
Жителей Конкордии среди слушателей видно не было. А землянам и так все вроде бы ясно. Недаром же полное клонирование на Земле уже несколько сотен лет запрещено?
В отличие от Тани зал воспринял поэму на «ура».
Закрепищечину долго и тепло аплодировали. Пожалуй, даже дольше, чем до этого «русичу».
Закрепищечин уходил со сцены неохотно. Вероятно, у него было чем занять публику еще минут на двадцать. И если бы не регламент…
Таня очень надеялась, что ведущий вот‑вот объявит перерыв. Ее истомленный поэзией мозг буквально гудел от новых впечатлений. Но вместо этого на сцену попросили Сашу Веселова, «надежду русской поэзии».
В первых рядах азартно завизжали девчонки филфаковского вида. Таинственно заулыбались опытные дамочки.
На подмостках появился двухметроворостый хлыщ в токсидо. С его уст не сходила улыбка ловеласа.
Веселов прочистил горло и объявил:
– И вновь – стихи о любви высокой… – он сделал пуантирующую паузу, – и о любви низкой.
Женская половина зала томно заерзала.
Вот тут‑то Тане стало по‑настоящему противно. Зал «Перископа» вдруг представился ей эдакой сходкой неудовлетворенных самок. Таких же как она – никому не нужных, никем не любимых.
В зале, накаленном эмоциями и учащенным дыханием, было не продохнуть. Тане сразу вспомнились мафлинги – температура их тела в период спаривания повышалась на шесть градусов.
Стараясь не наделать шуму, она встала со своего места и осторожно побрела к выходу, благо сидела в последнем ряду.
В прохладном, ярко освещенном вестибюле было пустынно. Только перед автоматическим гардеробом проталкивал шарф в рукав драпового пальто опоздавший старичок.
Куда идти? В буфет? Но ведь там Люба со своим подводником! Как прицепятся с расспросами…
А потом Люба ей еще выговаривать будет. Таня‑де глуха к прекрасному. Лучшая подруга сделала все для Таниного культурного досуга, а ей, неблагодарной, даже лень воспользоваться ее благодеяниями!
И Таня в долгу не останется. Скажет Любе пару‑тройку колкостей. Только какой в этом прок? Не уходить же в самом деле…
И тут ее взгляд упал на стрелку‑указатель, которая звала на следующий этаж. Под стрелкой имелась надпись: «Место для курения».

– Можно вас угостить? Отличный голландский табак. – За спиной раздался интеллигентный мужской голос. Боковым зрением Таня заметила пачку сигарет «Ява‑200».
– Видите ли… Я вообще‑то не курю, – ответила она, не отрываясь от окна, за которым открывался отличный вид на город – кое‑где зашторенный туманом, кое‑где залитый желтым светом.
– В таком случае хотелось бы знать, что вы здесь делаете?
– Ничего.
– Интересное занятие – делать ничего. – Мужчина с сигаретами хохотнул.
Таня наконец решилась рассмотреть незнакомца.
И… тут же обнаружила, что незнакомец ей знаком!
Перед ней тот самый человек из кондитерской, бородач с визиткой. Таня даже фамилию его припомнила: Воздвиженский!
А вот Воздвиженский ее, похоже, вовсе не узнал.
По молодости лет Таня объяснила это обстоятельство тем, что за прошедший год с небольшим она успела измениться внешне в лучшую сторону. И пусть своя правда в этом была. Но все же…
Лишь спустя четыре года Таня поймет: знакомиться с девушками для Воздвиженского такое же будничное дело, как для нее ходить в университетскую столовую.
Разве она сама помнит, что брала на обед месяц назад – котлету по‑киевски или шницель по‑венски?
– Почему вы на меня так смотрите? – спросил Воздвиженский, глубоко затягиваясь. – Мы, вероятно, знакомы?
– Ваша фамилия – Воздвиженский. И вы поэт! – Воздвиженский просиял. Слова Тани он понял в том духе, что она знакома с его творчеством и считает его Поэтом. Именно с большой буквы.
– А что вы читали? Из моего? – кротко осведомился он, но, заслышав нечленораздельное блеяние попавшей впросак Тани, поторопился добавить: – Впрочем, какое это имеет значение? Все пена дней… Может, пойдем в буфет, закажем коньяку?

– Мирослав. Зовите меня просто Мирослав. Можно Славик. И вот еще что: давайте сразу на «ты».
– Д‑давайте, – робко кивнула Таня, рассматривая пузатый коньячный бокал, на дне которого золотилась душистая жидкость. Коньяк она пила впервые в жизни.
– И должен сразу предупредить вас… То есть тебя, Танюшка. Моя фамилия произносится с ударением на втором слоге. А не на третьем! Ни в коем случае не на третьем. Уяснила?
– Умгу.
– Тогда вздрогнем! То есть я хотел сказать – за знакомство! – поправился Воздвиженский и улыбнулся Тане с хорошо отрепетированной галантностью.
Таня тоже отпила из бокала и окинула пустынный буфет рассеянным взглядом. Каким ярким и радостным казалось ей теперь все – после пятидесяти граммов «Арагви»! Каким уместным и теплым! Нежным и зовущим!
Ей с трудом верилось, что всего полчаса назад она почти решилась уйти!
Щеки Тани раскраснелись, глаза заблестели, а из прически выбились несколько платиновых прядей.
Она хохотала над каждой шуткой нового знакомого, пожирала холодные бутерброды с аппетитом молодой волчицы и, заложив ногу на ногу, обольстительно поигрывала своей черной туфелькой, совершенно позабыв о том, что эта проклятая туфелька, оказавшаяся на полразмера меньше, чем требовалось, до крови стерла ей мизинец…
До мозолей ли, когда Воздвиженский посвящал ее, простую студентку, в жгучие и высокие тайны поэтического цеха!
– А Закрепищечин… он вообще в Конкордии ни разу не был! Двадцать лет во всех газетах ее полощет и в хвост и в гриву, а сам даже до пограничного столба не долетал… Мы уже с ребятами его вышучивать устали. Думали даже сброситься ему на билет до Хосрова. Чтобы, значит, этот гусь на клона хоть раз вблизи посмотрел. Чтобы реализм в его творчестве наконец появился! А то ругать «встанек» по книгам да по газетам всяк дурак горазд! А он нам знаешь, что на это сказал?
– ?..
– В Хосрове, говорит, мне делать нечего. А вдруг понравится? Ведь тогда ругать Клон вся охота пропадет! С чего, говорит, я тогда жить буду? С чего детей кормить? Вот ты смеешься, Татьяна, а ведь мужик и правда дело говорит… Знаешь, какие ему гонорары в журнале «Наше время» платят? О‑о… А Васищев всем раструбил, что живет со своей черепахой Лаурой!
– В интимном, что ли, смысле?
– А то!
– ???
– Только не спрашивай меня, каким образом! Сам желал бы знать! Но Васищев хранит молчание… Посвятил ей венок сонетов! «Твоим я панцирем нефритным От адской тьмы загорожусь…»
Таня не очень точно помнила, сколько времени они провели в буфете.
Из второй половины того зимнего вечера она запомнила лишь мягкую волосатую руку Воздвиженского на своем колене (как бы невзначай он положил ее туда, когда такси, которое несло их к общежитию, заложило слишком крутой вираж во славу январского гололеда).
И лукавую улыбку Любы, отворившей двери во втором часу ночи, она тоже запомнила, а как же. «Гулёна ты моя!» – сказала ей Люба вместо «спокойной ночи» и выключила свет.

По мере того как Таня все ближе подходила к заветной цели – диплому ксеноархеолога, – развивались и ее отношения с Воздвиженским.
Впрочем, поэт предпочитал именовать эти отношения «нашей дружбой».
Воздвиженский не форсировал событий. После того памятного вечера он объявился в поле зрения Тани лишь спустя две недели.
– В командировке был, такие дела, – объяснил он. Таня сделала вид, что вовсе даже и не спрашивала себя, куда подевался славный Мирослав. И вовсе его не ждала. Пусть Мирослав не думает, что Таня интересуется им больше, чем алебастровыми фигурками Банановой Культуры и гамаками из хвостов ландисских василисков.
Эту линию она гнула и дальше. Насколько могла последовательно…
Ухаживания Мирослава сильно отличались от ухаживаний Любиного кадета‑подводника или многочисленных Тамилиных пассий.
Цветочно‑конфетную фазу они вообще проскочили.
За четыре с половиной года знакомства Мирослав Воздвиженский подарил Тане цветы всего один раз. Если позволено будет отнести к цветам кактус с необитаемой планеты Синапского пояса.
«Вот представляешь, Танек, выступал сегодня на юбилее Общества Любителей Редких Растений… С огоньком, между прочим, выступал! Так они мне этот кактус подарили… Сначала думал отказаться. У меня он дуба врежет! А затем решил – чего отказываться? Тебе подарю…»
Воздвиженский не соврал – в квартире у него не выживали даже кактусы. Так сильно там было накурено.
Он снимал крохотную студию возле площади Льва Толстого. Интерьер студии состоял из того сомнительного неодушевленного сброда, который в объявлениях о сдаче жилплощади стыдливо именуется «мебелью наборной».
Студию Воздвиженский называл «берлогой». Там он творил, питался, встречался с многочисленными друзьями и осуществлял личную жизнь.
Личная жизнь, как правило, проистекала на двухспальном матрасе, что покоился в геометрическом центре студии.
«Наверное, в прошлой жизни я был японцем. Такой кайф, когда сплю на полу!» – самодовольно пояснял Мирослав.
Главным в его жизни было творчество.
По крайней мере так говорил он сам. Однако чем ближе знакомилась с Воздвиженским Таня, тем яснее ей становилось: в реальной жизни Воздвиженского стихи занимают достаточно скромное место.
Творчество в жизни Воздвиженского по преимуществу выступало в роли благовидного предлога, под которым он отказывал надоедливым визитерам и отодвигал сроки исполнения заказов, объясняясь с заказчиками «халтурки».
Собственно, с «халтурки» Воздвиженский и жил.
Он писал на заказ тексты гимнов для заводов и вузов, юбилейные посвящения, походные песни и тому подобную официозную, но совершенно незаменимую в социальном хозяйстве лабуду.
За один гимн для какого‑нибудь новопостроенного норильского космопорта Воздвиженский получал три профессорские зарплаты. Пожалуй, не будь он воистину фантастическим лентяем, с такими заработками он вполне мог бы скопить себе на плохонький планетолет. Или хотя бы выкупить свою студию.
А так…
– Вот послушай, Танюха, что я тут с утречка накорябал, – нахмурив брови, говорил Мирослав, расхаживая по квартире в махровом халате на голое тело.
В его левой руке дрожал натерпевшийся за ночь черновик. А в правой дымилась чашка утреннего кофе.
Утренним этот кофе был лишь для Мирослава, который раньше полвторого не просыпался. А для Тани, уже отслушавшей три лекции и выполнившей головоломную лабораторку по химанализу, кофе был обеденным.
– Я слушаю! – Тоскливо отзывалась Таня, присаживаясь со своей чашкой на матрас.
– Тра‑ля‑ля… Это я потом подправлю… Вот! Это для Каховской птицефабрики им. Леси Украинки! Ну, я тебе говорил, кажется. Кгхм‑кгхм… Слушай!

Белок необходим здоровью –
Народ не может без яиц!
Мы наше холим поголовье,
В дома приносим яйца птиц!

– И припев такой, по‑моему, славно получилось. – И Мирослав зачитывал дальше, уже наизусть:

Яйца – наше достоянье! Общий фронт работы!
Курьи яйца мы даем армии и флоту!

– Гениально. Только… по‑моему, про птиц нельзя сказать «поголовье». И про «наше достоянье», по‑моему, лишнее… Несколько двусмысленно, понимаешь?
– Двусмысленно? – Воздвиженский задумчиво хмурился, словно бы взвешивая Танины слова. – Что ж… Ты права. Есть такое дело. Но, понимаешь ли… На правку времени уже нет! Сроки, сроки поджимают! Сегодня вечером обещал Вересню, это наш композитор, текст готовый сдать… А Вересень такой зануда! Он меня просто замучил, Танек! Давай скорее, говорит! Хоть бы что уже! И потом, чего тут напрягаться? Это же халтурка! Плебс схавает! – пояснял Мирослав с таким видом, будто эта формула все на свете объясняла.
Таня умолкала. В отличие от своего сердечного друга она считала, что любую работу следует делать хорошо, вне зависимости от того, «халтурка» это или творчество. Особенно когда за эту работу платят такие деньжищи…
С другой стороны, Таня была уверена – трудящимся птицефабрики гимн Воздвиженского наверняка понравится.
Она представляла себе своих родителей и Кирюху… Да они просто счастливы были бы! Целый год вспоминали бы к месту и не к месту: «яйца мафлингов даем армии и флоту»!
Затем Мирослав швырял рукопись на журнальный столик, заставленный пепельницами, пустыми бутылками из‑под пива и стопками чужих книг, подсаживался к Тане поближе, закрывал глаза и целовал ее в шею своими горячими пухлыми губами.
– Как же я люблю тебя, моя Снегурочка! – шептал он. – Тебе никто не говорил, что ты похожа на Снегурочку?
– Ты… говорил…
– Правда? Значит, я повторяюсь…
Дальше поцелуев с объятиями дело у Тани с Воздвиженским не шло. Впрочем, поначалу Таню это не смущало.
Подобные целомудренные услады доставляли Тане мало телесного удовольствия. Возможно, потому, что на самих усладах у нее никак не получалось сосредоточиться. Яркий дневной свет не располагал к чувственности. Из книжных шкафов, которыми были уставлены стены студии, на нее смотрели фотографии – инфернальный Маяковский, неземной Лермонтов, сердитый Бродский. Тане не слишком нравилось целоваться на глазах у всей русской литературы.
В студии всегда было прохладно. Танины предплечья – свитер она обычно снимала, чтобы казаться обольстительней в облегающей футболке, – покрывались гусиной кожей…
Но кое‑что в этом действе ей все же нравилось: Мирослав говорил слова, которые не говорил ей до этого никто и никогда.
И не важно, что некоторые его признания казались захватанными, как дверные ручки. За месяцы практики Таня научилась не обращать на это внимания.
На ласки Мирослав отводил от пятнадцати до двадцати минут, смотря по настроению.
Покончив с «нежностями», Воздвиженский, грузно крякнув, вставал с матраса.
И, окинув Таню прощальным, сытым взглядом, шел одеваться. Натягивал черные брюки, надевал черную рубашку и повязывал черный в красную рисочку галстук – цвет траура шел Воздвиженскому, и он этим беззастенчиво злоупотреблял.
Тем временем Таня готовила из завалявшихся в холодильнике полуфабрикатов некое подобие второго блюда. Затем они вместе трапезничали, обсуждая знакомых и заказчиков Воздвиженского. А после завтрака‑обеда Мирослав, как правило, «убегал по делам». А Таня возвращалась в общежитие – учиться…
Случалось, они встречались еще и по вечерам – обычно на каком‑нибудь мероприятии, где блистал Воздвиженский.
Дважды Мирослав брал Таню с собой на дни рождения знаменитостей средней руки – очевидно, затем, чтобы все знакомые оценили по достоинству тот факт, что любовница Воздвиженского вдвое младше него.
Изредка они встречались и по выходным.
С некоторыми вариациями эта схема повторялась все четыре с половиной года их дружбы.

Глава 7
Что такое гвардейский подвиг?

Март, 2622 г. 
Космодром Гургсар 
Планета Глагол, система неизвестна 

Размаянный мыслями о смерти, сине‑черными, железными, шершавыми, я лежал без движения долго, не помню, сколько времени, когда мое жалкое уединение снова было нарушено.
Протопали по салатному линолеуму легкие женские ножки, туфли без каблука.
«Хвови вернулась», – подумал я. Но глаз не открыл. Не скажу, что свинцовой тяжестью налились мои веки. Не налились, ничего подобного. Просто малознакомый голос из самой глубины меня шепнул: не открывай глаз, так надо. А я послушался.
Судя по движению озонированного воздуха, Хвови села рядом со мной, слева. Но не туда, где сидела только что. А на вращающееся сиденье у самого изголовья моей кровати – с него было сподручно манипулировать обширной электронной лечильней, что карнизом нависает надо моей головой.
Вот сейчас электронный гроб тоненько пискнет на фарси «к процедуре готов», и, выпрыгнув из своей жестяной норы, к моей вене присосется кольчатый сомик‑инъектор. Его анестетическая слюна сделает мне хорошо. Или, наоборот, плохо.
Не исключено, вот сейчас‑то меня и убьют (это только шпионов в книжках «ликвидируют»). Вольют в мое исхудавшее тело яд, от которого я тихо отчалю в Место Икс, чьи координаты знает лишь Парсер Господа Бога. А может, Хвови извлечет из поясных ножен свой ритуальный тесак и деликатно вскроет мою шейную артерию? Взглянуть бы на проблеск этого тесака… Наверное, многое можно понять перед путешествием в пустоту, наполненную всеми вещами.
Но я не взглянул. Удержался.
Моя одиночная палата была залита ярким искусственным светом. Таким назойливым, что он просачивался даже сквозь сомкнутые веки – так иногда бывает. При таком освещении, когда всматриваешься, в глубь себя с закрытыми глазами, иногда начинает казаться, что еще чуть‑чуть – и обретешь дар ясновидения. Откроется, так сказать, третий глаз. И ты будешь «видеть все», причем не в смысле «все, что происходит», а в смысле «видеть все вещи такими, какие они есть». Ч‑черт, схожу с ума?
Однако к медицинской панели Хвови не прикоснулась. Она сидела рядом и, так мне казалось, вглядывалась в мое лицо. Несвежее и опухшее уж наверняка. Но чем дольше она смотрела, нервно покусывая нежно опушенную губу, тем более крепла во мне уверенность: это не ротмистр Аноширван, не Хвови.
Тогда кто?
Может быть, захожая молоденькая медсестра? Из‑под шапочки выбивается черная блестящая челка; вздернутый носик, задорные глаза дурашки, повидавшей на своем двадцатилетнем веку и диптихи рассеченных трупов, и триптихи раскроенных черепов, но резвой любви к художественной стороне жизни между тем не утратившей. А может, молодая доктор из пехлеванов? Нет, доктор вряд ли, скорее медсестра…
Ведь можно такое себе представить – она приметила пленного русского пилота из палаты номер… какая там у меня палата?.. мимоходом присмотрелась к нему, курящему исподтишка в постели. Каждый раз, пробегая с поручением мимо прозрачной (лишь в одну сторону) стены его бокса, она невольно замедляла шаг… Пока однажды дуновение незнакомого теплого ветра не коснулось прозрачных персиковых волосков на ее щеке, пока не поселилась в ее сестринской душе непонятная, но волнующая (потому что запретная) приязнь к этому самому худородному пилоту Пушкину. Вот она и решила зайти, ведь все равно пациент спит.
Она посидит, подумает о любви, о войне, а может – о новом сериале, сентиментальном и торжественном, как и все у клонов, где выяснения отношений перемежаются беззаботными песнями‑плясками. Там у них в местах, где в земных сериалах имеют место быть долгие поцелуи взасос, обычно идут вокальные дуэты куплетов на восемь‑двенадцать… Помурлычет себе под нос такой куплет – и вернется на свой пост медицинской сестры мечтать дальше и пить свой зеленый (хотя по цвету желтый, как моча диабетика) клонский чай.
Интересно, она симпатичная?
Но глаз я не открыл.
Может быть, чтобы не разочароваться.
Хотя нет, я знал точно, как то, что командование ведет российскую армию от победы к победе: рядом со мной сидит красивая молодая женщина. С тщательно очерченным природой овалом лица, разлетающимися черными бровями и темными, сочными, как херсонские вишни, губами. Ее смуглая кожа, не тронутая косметикой – косметика у них, в Великой Конкордии, только для шлюх, – кажется отполированной солнцем до нефритового блеска, а глаза ее черны как сажа и сияют. В них – несгибаемая сила и непобедимая слабость, хотя силы, конечно, больше. Ее огромные глаза – как звезды над Чахрой, рыдают от обиды и безмолвно ликуют, ведь она очень рада меня видеть.
Я знал, видел третьим глазом, а может, осязал третьим осязанием, что она сидит ровно, привычно выпрямив спину. Не закидывает ногу на ногу, как наши девчонки‑морковки в баре поселка Медвежий, нет‑нет. А ее руки, тонкие, узкие, с коротко, как у хирургов, подстриженными ногтями, лежат на коленях. Если она сейчас встанет, то окажется худой и рослой, почти такой же высокой, как я. Но она не встанет, я просто чувствую. Она будет сидеть рядом, чуть наклонившись ко мне. Она не улыбнется. И ничего не скажет. Она вообще не очень‑то любит улыбаться. И не любит говорить.
Ох и не скоро же до меня дошло, чей портрет нарисовали мои услужливые «третьи чувства». А когда дошло, вдоль моего позвоночника побежали россыпью ледяные мурашки. На секунду мне стало так страшно, как никогда не было в моей жизни. Потому что рядом со мной сидела Исса.
Мертвая, но странным образом живая.
Но потом в сырых подвалах моей души словно бы переключатель щелкнул. И страх исчез.
Закопошились мысли. «Но почему обязательно мертвая? Может, никакая и не мертвая… Медицина шагнула далеко вперед… Вдруг, когда нас с Риши увели конвоиры, клонам удалось эвакуировать Иссу с «Яузы»… А потом… А после этого… В каком‑нибудь экспериментальном, сверхсекретном госпитале они пришили моей любимой голову, приклеили пальцы к рукам, скрепили правое с левым, наново наполнили ее сосуды самой нежной синтетической кровью…»
К счастью, на этом мое сознание прекратило попытки рационализировать явь. И я решил, что, если рядом со мной сидит мертвая Исса, значит, пусть сидит и дальше. Я не возражаю. И даже не боюсь.
Наверное, это покажется странным, но глаз я все‑таки не открыл. Не смог.
Между тем мое тело ожило, напряглось – слишком уж хорошо оно помнило, не хотело забывать тот высокий, кипящий восторг, который близость этой девушки во мне возбуждала. Кровь, еще час назад вязкая, полумертвая, ожила, легкие принялись всасывать кислород, а костный мозг – космическую прану.
Исса тоже подобралась. Переменила позу – наклонилась ниже, приблизилась ко мне на расстояние шепота, я почувствовал, как щекочет мою желтую щеку ее легкое дыхание. Вот она вернула на свое плечо прядь волос, которая невесомым черным грузом бухнулась на мою ортопедическую подушку с застиранным штампом. Поерзала чуть – деликатно скрипнул под ее попой дерматин обивки. Интересно, она, как всегда, в своем армейском комбинезоне с широкими накладными карманами? Тогда в котором из двух комбинезонов – «парадном», с умилительным клиновидным вырезом на груди и приподнятыми плечиками? Или в обычном, без всяких убогих прикрас?.. Что?.. Я почувствовал, как на мою грудь легла ее рука. Совсем не холодная. Кто сказал, что руки у призраков обязательно должны быть холодными? Нет, теплая, как неделя на меже между июлем и августом. Всхлипнула липучка на моей белой в зеленую риску хлопчатобумажной пижаме, вздохнула еще одна, сердито чихнула последняя. Исса неспешно провела рукой сверху вниз, по груди, по животу… что ж, ни одного кубика на прессе не осталось, не то что тогда, в Хосрове… вот ее пальчики уткнулись в убогую преграду пояса – естественно, тоже хлопчатобумажного. Еще две хлипкие липучки – на штанах… И вот уже на коже моего живота зарозовел свежий отпечаток поясной резинки. Господи, да чем же я заслужил‑то? Наверное, все‑таки ничем. Такие вещи либо даются тебе судьбой просто так, либо вообще никогда не случаются…
Я почувствовал, как прогнулся матрас слева и справа от меня – это моя мертвая любовь взгромоздилась на узкое стерильное ложе. Накрыла мои исхудавшие бедра своими, неширокими, оставалось лишь положить руки ей на талию. И посмотреть на нее со слепой преданностью в слепом взоре…
Да‑да, катитесь к чертям, последние сомнения: это Исса. Бывают такие вещи, которые невозможно перепутать с другими похожими вещами. Скажите, сколько раз мои руки лежали здесь, а большие пальцы осязали эти выдающиеся вперед подвздошные косточки, когда мы танцевали, когда мы не танцевали? Не скажете? Ладно, я и сам знаю. Не более десяти раз. От силы двенадцать. Пусть лучше будет двенадцать. А этот раз – пусть будет тринадцатым.
Плохая примета? Насрать. После «Яузы» я уже не верю ни в какие приметы. Впрочем, в существование «Яузы» я тоже уже не верю. Потому что на «Яузе» якобы погибла Исса. А на самом деле – не погибла, потому что сейчас, вот только что, она прикоснулась ко мне губами, поцеловала меня в левый глаз, затем, чуть помедлив, в правый. Мои ресницы хором завопили от восторга, и я пролепетал: никакой «Яузы» не было. Я сразу понял, что она хотела сказать своим поцелуем: «Не вздумай открыть глаза, Александр». Вот что. Впрочем, Александр не рвался. В тот миг невыносимо было думать о том, что гостья – чем бы она ни была – может вдруг исчезнуть, скрыться там, в дымчатом мареве реальностей, для нас до времени закрытых, если я проявлю непрошеную бдительность. Исса провела рукой по моей стриженой голове от затылка ко лбу. Так когда‑то поощряла меня мама. Она, как и Исса, была не из ласковых. Кстати, ее тоже больше нет в том мире, где живу я. Получается, тоже когда‑нибудь придет? И скажет строго: «Сынок, по‑моему, ты слишком много куришь!»
Что ж, случилось. Встретились не только наши трепещущие руки, но и наши губы. Мои, сухие и алчные, и ее – медовые, хмельные, благодатные. И они принялись приветствовать друг друга по‑своему, разговаривая на странной своей лингве, чьи слова были мне неясны, но чьи интонации околдовывали. Она прижалась, прилипла ко мне всем своим телом, облеченным – да‑да, теперь ясно, что именно в комбинезон, мои беспризорные пальцы уже прощупали его вдоль всех швов. И я почувствовал себя смазливым восемнадцатилетним сиротой из клонского сериала «Цветы на снегу» (Великая Конкордия смотрела его семь лет кряду). Сиротой, которого благодаря счастливой случайности вдруг отыскала его сводная сестра – красавица, умница и отличница политической учебы. И амур не промазал…
Когда сильный розовый язычок Иссы проник в меня, быстро сломив недоуменное недосопротивление – просто раньше она никогда так не делала, – мое сердце увеличилось, удесятерилось в размерах и стало большим, как госпиталь, как красный гигант. Ну, кранты. Я вдруг отчетливо осознал: если Исса является в сущностном смысле видением, чье появление вызвано неким галлюциногенным веществом или наркотиком (клоны вкололи его мне? вдули в ухо? подмешали в пищу?), я расшибусь в лепешку, лишь бы просидеть на этом наркотике до гробовой доски. Прощайте, друзья. Пушкин отправляется в мир лживых фантазий, уворованных им у самого себя. Там, как оперный Орфей, я буду каждый день искать мою Эвридику, пока не отыщу ее всю в облаках химического тумана. Или пока не сдохну.
Скажете, наркомания – это для англосаксов? Скажете, плохо быть наркоманом? Мягко говоря. Но я потерплю. Придется. Потому что эту Иссу я не променяю ни на что на свете. Даже на счастье для всех даром. Даже на нашу победу.
Улучив момент, мои пальцы протиснулись в свободное пространство между нашими телами (это было нелегко, учитывая силу взаимного притяжения) и зацепили пластиковый язычок зиппера на ее комбинезоне. «Может, снимешь?» – хотел сказать я вслух, но затем, убоявшись непонятно чего, произнес мысленно. А вдруг говорить с ней тоже нельзя? Вместо ответа Исса выскользнула из плена моих объятий, выпрямилась и легко соскочила на пол. С тряпичным шелестом сползла униформа, должно быть, оливкового, с коричневым проблеском, цвета. Возвращайся скорей, малыш. Я же знаю, больше тебе снимать нечего – моя зрячая рука уже выболтала мне все твои секреты: под комбинезоном у тебя нет ничего, кроме живой шелковистости кожи. Вот и ладушки. Вот и не нужно ничего. Зачем нам трусики и бюстгальтеры, когда мы будем любить друг друга вечно, мы же не будем никуда ходить, а потому трусики и бюстгальтеры нам и впредь не понадобятся… Исса прижалась ко мне и требовательно впилась в мои губы.
«Уже?» – хотел было спросить ее я, но не спросил. Ведь я же не идиот. Уже. Сейчас. Навсегда.
Тут, на орошенных росой любовного сумасшествия лугах моего сознания, то есть в моей голове, нежданно развернулся целый сюжет. Без пяти минут дилемма, причем, как обычно, морального свойства. Когда Исса была еще жива… Тьфу, нет, не так… Когда мы с Иссой встречались… ну, еще до «Яузы»… То есть, я хочу сказать, когда мы с Иссой встречались не как офицеры враждующих держав, а как парень и девушка, мы кое‑что себе позволяли. Но, как говорят в сентиментальных романах, «так и не стали близки». Целовались, не более того. Ну, доходили в своих поцелуях до клейкого исступления, которое в моем случае разрешалось лишь впоследствии и, увы, лишь соло. Дважды мы уже стояли у пограничной реки, но так и не отыскали брода. Не спрашивайте – почему. Лучше пролистайте клонский «Кодекс чести женщины‑ашванта» (издание двадцать четвертое, стереотипное, тираж девять миллионов экземпляров). Вот, например, поэтому. Но тогда я не слишком переживал, хотя «тот берег» пограничной реки частенько мне снился. Я знал – все еще будет. Ведь мы же подали заявление в Комитет по Делам Личности. Ведь у нас впереди, только не смейтесь, умоляю, вся жизнь…
Был ли у Иссы кто‑нибудь до меня, я так и не выяснил. Сначала боялся показаться бестактным, потом опасался, что запишут в ревнивцы. Ну, допустим, был. Под подушкой у каждой красавицы спит ее прошлое (когда‑то, еще до войны, я читал об этом не помню в какой книге). Но что это за прошлое? Был ли среди усатых и чернобровых Ферванов и Маханов, ухаживавших за Иссой во время учебы в Народном Университете, тот, кто отыскал брод, преступил грань, вошел в чертог бессмертных, наплевав на «Кодекс чести студента»? Нет, не праздное любопытство похабника меня грызло. Просто… Мне никогда еще не приходилось быть первым. Ни в чем. Ни в учебе, ни в бою. У матери я был вторым ребенком, у Коли Самохвальского – вторым «по значимости» закадычным другом. Правило это, что ли? Наверное, так. А если правило не сработает, что же выходит, мне придется сделать моей зыбкой гостье больно? Ч‑черт, этому нас в Академии не учили… Но, кажется, мне повезло – влажный райский фрукт послушливо разошелся под моим нежным натиском, Исса вздрогнула и свела бедра, но не заерзала, не заныла, наоборот, вытянулась, устроилась с комфортом и рванулась вперед, но не карьером, скорей манежной рысью… Что ж, теперь я точно знал: это правило, моя судьба. Но сожаления не было.
Сбылось. Двойка стала единицей, противоположности – целым, а Солнце сошлось с Луной, чтобы залить космос несметной благостью серебристого и золотого. Я стал Иссой, она стала мной. Мы не очень‑то спешили, мы почти не двигались, осторожно перетекая друг в друга, исподтишка друг другом наполняясь. Может, боялись, что там, наверху, позавидуют нашему напирающему счастью и примут меры? Впрочем, чего нам было бояться после «Яузы»? Вот мне, например, чего бояться? Смерти? Позора? Позорной смерти? Что все это значит рядом с желанием осязать своим телом вселенную, сжавшуюся до размеров ладного тела Иссы? Положите рядом «Идиота» Достоевского и триллер для девочек‑подростков – «Зайки из склепа» или «Черный леденец‑2». И прочтите по десять страниц каждого. Разница есть?
Или вот желания. Чего теперь можно, в сущности, хотеть, кроме как того, чтобы это повторилось?
Легко касаясь ладонью ее тяжелых волос, проникая в нее насколько можно деликатно, я думал о взаимопонимании, которого у нас с Иссой раньше никогда не было. Что ни разговор – то разногласие, что ни мнение – то ошибочное. Мы цеплялись к словам, обижали друг друга и глухо умолкали, до крови оцарапанные взаимным непониманием. Теперь же за нас говорили наши тела. Все верно, между прочим, говорили. Тела никогда не ошибаются, не врут, не скрытничают… Исса, я не был до конца откровенен с тобой тогда, на «Яузе». И ты со мной – тоже. Если бы мы были откровенны, мы обняли бы друг друга так, как сейчас, вместо того чтобы устраивать перебранки с Риши… По крайней мере мы умерли бы одновременно. Испарились бы, как сок священных растений, что вылит в пламя огня Атур‑Гушнасп в качестве жертвы или как там учил Заратустра…
Радужный пузырь наслаждения прорвался где‑то в океанских глубинах моей души. Исса – я, к стыду своему, так и не понял, насколько сильно она чувствует и правильно ли я встретил ее теплую судорогу, – обвила мою шею и легонько впилась зубами в мою скулу. Движение угасло.
Мир свернулся.
Абсолютное счастье.
Спустя несколько минут, что мы провели, тесно друг к дружке прижавшись, она отстранилась, потом снова привлекла меня к себе и поцеловала. Спрыгнула с кровати, жестом удержав меня от того, чтобы последовать за ней. Просипел зиппер – она натянула комбинезон, теперь, наверное, охорашивается. Я снова предпринял попытку встать – заметьте, глаза мои все еще были закрыты. Но Исса положила свою руку на мою и отрицательно повела головой.
Я хотел закричать «я все еще помню тебя», «люблю» или хотя бы «прости». Но слова колючей кашей заполнили мой рот. Не прожуешь, не прокашляешься…
Закрылась дверь. Омертвела и затихла комната. А мое сердце сжалось от невысказуемой тоски. По сравнению с которой мои сухие слезы после взрыва «Яузы», распылившего Иссу на биллионы праздношатающихся молекул, выглядели просто дежурным слезоточивым номером из репертуара брачного афериста.
Я закрыл мокрое лицо руками.
«Исса больше не вернется», – бегущей строкой неслось перед глазами. Смотреть на мерцающую змейку этих букв было физически больно.
Но прошел час, за ним прополз еще один. И я понял: она правильно удержала меня, вовремя остановила.
Мне нельзя преследовать Иссу на жемчужных дорогах безумия.
Потому что я все еще нужен здесь.

Кажется, это было первое марта. Но, возможно, второе. Или третье.
У моей госпитальной койки сидела шикарная женщина с пехлеванским тесаком на боку. Ее глаза были печальны, но голос тверд. Вопросы она формулировала быстро, точно, ни разу не сверившись с материалами предыдущего допроса. Планшет она держала включенным – но только ради того, чтобы тот протоколировал мои ответы в автоматическом режиме.
– Итак, вы настаиваете на том, что вертолет, пилотируемый капитаном Мадараспом, совершил внезапный взлет, когда вы отлучились по нужде?
– Именно так.
– Как вы объясните поведение капитана Мадараспа?
– Никак. Напомню вам, что я простой пилот флуггера. В Академии нас не знакомили с особенностями психологии егерских капитанов Великой Конкордии.
– Также вы заявляете, что самостоятельно преодолели расстояние, отделяющее Котел от Малой Излучины реки Стикс‑Косинус?
– Если то место, где ваши вертолеты были прижаты к земле бурей, называется Малой Излучиной, – да.
– Это почти невероятно.
– Хотите верьте, хотите нет. Материальных доказательств этому я не имею. Но я могу набросать кроки местности, через которую пролегал мой маршрут. Могу также дать словесное описание наиболее приметных деталей ландшафта.
– Вы очень любезны, но, к сожалению, у нас с вами мало времени… Сейчас я хотела бы обратиться к вашему описанию боя с манихеями. Во время прошлой беседы вы сказали, что испугались вертолетов моего эскадрона и поэтому решили спрятаться. Верно?
– Да, испугался. Напоминаю, что это вы дважды обстреляли меня, а не я – вас. В продолжение вашего боя с манихеями я был безоружен и выступал в роли пассивного наблюдателя. Также я не располагал и не мог располагать средствами технической разведки…
– Здесь я вам верю, ваши показания подтверждаются записями бортконтроля наших вертолетов. Меня интересует только одна неясность в вашем поведении… Почему все‑таки вы не вышли к нам сразу? Проанализировав бой, мы восстановили ваше поведение посекундно. Вы имели шанс избежать многочисленных опасностей, связанных с неизбежными ошибками опознавания цели. Как только начался дождь, вы должны были появиться на дороге с поднятыми руками. Мы обязательно выслали бы за вами бронемашину и уже через минуту вы были бы в полной безопасности!
«Как же, как же! «В безопасности» – это если забыть о пробое. А так, случись все по вашим словам, госпожа ротмистр, бронемашина доставила бы меня на стоянку вертолетов. И через несколько минут мои косточки смешались бы с прахом пехлеванов, погибших во время диверсии…»
Впрочем, озвучивать эти соображения не стоило… А что стоило? Как мне отвечать на ее каверзный вопрос?
Меня допрашивала ротмистр Хвови Аноширван. И делала она это второй раз за сутки не только потому, что по инструкции положено допрашивать голых русских офицеров, найденных на засекреченной конкордианской планете. Бой в каньоне давно закончился, его ход и результаты были отражены в официальном донесении, но кое‑какие фактики не находили убедительного объяснения.
Еще позавчера Хвови была заместителем командира эскадрона. Командир и большинство других офицеров погибли во время диверсии манихеев. Так что госпожа ротмистр автоматически сделалась командиром эскадрона, а точнее сказать – неполного полуэскадрона, ведь их потери в одном‑единственном бою были чудовищны. Правда, по ее уверениям, в результате совместной операции воздушной кавалерии и подоспевшей роты егерей, которая оперативно организовала засаду, все без исключения манихеи были уничтожены. В каньоне якобы нашли более пятидесяти тел и три потопленных катамарана.
По моим оценкам, каждый катамаран перевозил человек семь‑восемь, и, таким образом, «более пятидесяти» можно было получить только в допущении, что на скальной стене удалось перестрелять целый взвод. Проще уж поверить, что каждый труп сосчитали дважды…
Конечно, свой скепсис я оставил при себе.
Хвови Аноширван командовала преследованием отходящих манихеев с борта того самого вертолета, который подобрал меня, раненного и связанного, на берегу Стикса. Но только на следующий день я узнал, что Ферван Мадарасп со своими головорезами был в ту минуту совсем рядом, за соседней скалой! Я мог запросто встретиться с ним лицом к лицу!
А как туда занесло Фервана Мадараспа? Да вот занесло…
Как только воздушная кавалерия вступила в перестрелку с манихеями, данные о бое автоматически ушли через спутниковый канал в штаб объединенного планетарного командования, а оттуда были разосланы по экстренной схеме «всем, кого это касается». Ближе всех к Малой Излучине находится лагерь имени Бэджада Саванэ и, соответственно, бивуак роты Мадараспа.
Егеря поспешили вначале прямо к месту боя, но потом, получив новое сообщение от Хвови, изменили курс и устроили засаду на пути отхода манихеев. Кстати, Мадарасп оказался совершенно прав: элитный эскадрон сел в лужу, показав, что пехлеваны‑кавалеристы здесь много не навоюют. Ведь в конечном итоге манихеи были истреблены кинжальным огнем легкого оружия егерей, действовавших с применением новейших средств маскировки, а вовсе не мощным бортовым арсеналом кавалерийских вертолетов.
Впрочем, эти детали малосущественны. Важно другое: если бы сигнал тревоги застал роту Мадараспа в лагере нравственного просвещения, егеря не успели бы так быстро перехватить манихеев. Хвови мне этого не сказала, но я ведь тоже не круглый идиот и в состоянии провести собственный хронометраж!
Получалось, что рота Мадараспа в момент получения первого сообщения о нападении манихеев находилась за пределами лагеря. И не просто за пределами, а неподалеку от Стикса, южнее Малой Излучины километров на пятьдесят‑восемьдесят.
А зачем?
Я‑то догадывался зачем: егеря выполняли очередной преступный приказ майора Шапура, связанный с моей персоной. Либо труп мой искали, либо ходячий изможденный полутруп.
А вот Хвови об этом, по всему видно, не догадывалась. И никаких приказов относительно моей персоны ни от Шапура, ни от других начальников не получала. А если и получала – то в отличие от Фервана Мадараспа преступный приказ саботировала.
Ведь Шапур, попросту говоря, хотел меня убить. А я не убился – благодаря чудесному стечению обстоятельств.
Правда, из‑за слепого ранения предплечья осколком крупнокалиберной пули я оказался на волосок от смерти. Как объяснили мне клонские врачи, вода Стикса, проникнув в рану, вызвала цепную реакцию, в ходе которой мои эритроциты постепенно начали превращаться в патологические клетки неизвестной природы.
Ну, может, врачи говорили «неизвестной природы», чтобы не выдать очередной секретный секрет, не знаю. В любом случае результат цепной реакции ожидался быстрый и прискорбный: летальный исход в течение ближайших трех часов.
К счастью, разжижитель, синтезированный клонскими врачами и именуемый у них недобрым словом «ликвидатор», входит в полевой медицинский комплект любого клонского бойца, воюющего на Глаголе. На ранних стадиях ликвидатор может прервать цепную реакцию мутации кровяных телец, и, если только еще не слишком поздно, пациент получает шанс выжить.
Хвови Аноширван, приняв меня на борт вертолета, первым делом вколола мне этот спасительный эликсир. Два одноразовых шприца по десять кубиков: один в плечо, другой – в шею. В результате этой процедуры я, кстати, сразу же потерял сознание, что избавило меня от необходимости прикидываться немым идиотом. Ведь я ни в коем случае не хотел, чтобы кавалеристы опознали меня до возвращения на базу.
База Второго Народного кавполка оказалась, к счастью, далеко за пределами зоны ответственности майора Шапура. Полк базировался в столице Глагола, если только можно назвать столицей военный городок, выросший вокруг космодрома (охотно допускаю – единственного на планете). Там же находился и центральный госпиталь.
Врачи, верные клятве Гиппократа, продолжили борьбу за мою молодую душу, которая и после инъекций ликвидатора рисковала отправиться прямиком в объятия демонов из свиты Ангра‑Манью.
Всю мою кровь откачали и временно заменили на так называемую голубую – перфторуглеродный раствор, способный в течение некоторого времени поддерживать кислородный обмен в организме. Пока моя душа парила на границе двух миров, из моей родной крови были отфильтрованы все молекулы воды Стикса, а также порченые тельца – «серые эритроциты».
Доктор Дарьюш (пышущий здоровьем весельчак с крашенными хной усами) подчеркнул, что вместе с прочей гадостью из крови были удалены и различные токсины, выброшенные тканями организма во время моего вынужденного голодания. За что медицине Великой Конкордии отдельное спасибо.
Наконец «голубую» кровь спустили, а мою обновленную залили обратно, домешав еще четыре литра синтетической для восполнения потерь.
Осколки крупнокалиберной пули из моего плеча вынули, а дырку заклеили и зарастили. Но о подобной ерунде и сказать‑то нечего. Такие операции сейчас умеет делать любой болван после трехмесячных фельдшерских курсов, был бы только под рукой исправный хирургический автомат.
Прикидываться немым больше не имело смысла, тем более я рисковал попасть под один из конкордианских законов об умственно несостоятельных существах. Поэтому, оклемавшись, я был вынужден рассказать о себе почти всю правду. Сперва – врачу Дарьюшу, а потом и ротмистру Аноширван.
Я исказил только обстоятельства нашего расставания с Ферваном Мадараспом и умолчал о разговоре с Сержантом на манихейском катамаране.
Теперь я с трепетом ожидал полного выздоровления и возвращения под юрисдикцию Главного Управления Лагерей в лице майора Шапура. А что делать? Просить перевода в другой лагерь? Как мотивировать просьбу?
А вдруг я, сам того не ведая, представляю такую угрозу Конкордии, что любой честный пехлеван, получив разъяснения Шапура, с удовольствием пристрелит меня прямо здесь, в больничной палате? А ведь Хвови тоже пехлеван честный, в этом нет сомнений…
Вот почему отвечать на вопросы госпожи ротмистра требовалось осторожно, очень осторожно!
Итак, почему я не вышел на дорогу с поднятыми руками? Да потому что боялся быть опознанным именно как Александр Пушкин и убитым – как Александр Пушкин! Вот почему!
А что же я ответил госпоже Аноширван?
– Дело в том, что я боялся быть опознанным как манихей. Я не знаю ваших инструкций. Вы могли открыть огонь без предупреждения. Как, кстати, впоследствии и сделали.
– Так я и думала. – Говоря это, ротмистр сделала выразительное лицо, чтобы я понял: подобное объяснение она считает сказкой для самых маленьких. – Ну что же, благодарю вас, гвардии лейтенант Пушкин. Вопросов больше не имею.
«Какой еще «гвардии»? Обычный лейтенант, к тому же младший. Из обычной строевой эскадрильи…»
Но я промолчал. Не принято поправлять старших по званию, в какой бы армии они ни служили.
Из щели в боку планшета выползла лента с протоколом разговора.
– Прочтите и подпишите.
Протокол был отформатирован в две колонки: параллельный текст на фарси и русском.
Я быстро пробежал русскую колонку глазами. Все верно, да и чему удивляться: обычный автоматический транскрипт. Кому охота перепрограммировать планшет, да так хитро, чтобы он на ходу фальсифицировал результаты речевого распознавания?
Я приложил большой палец к квадратику, помеченному «Подпись Пушкина А.Р.». Принтером планшета туда были напылены одноразовая микросхема и дактилоскопический спецсостав.
– Я, Александр Ричардович Пушкин, прочел. С моих слов записано верно, – сказал я громко и отчетливо, после чего отнял палец.
Распознав мой голос как действительно принадлежащий эталону «Александр Пушкин», микросхема катализировала спецсостав, и внутри квадратика проступил изумительно точный отпечаток моего пальца.
– Благодарю вас. Встречи с вами уже давно добивается один уважаемый человек, и я не вижу больше причин отказывать ему в его законном желании…
С этими словами Хвови спрятала подписанный протокол и выключила планшет.
«Кто? Какой уважаемый человек?! Ферван?! Майор Шапур?!» – хотел закричать я. Я представил себе разом все пистолеты с глушителями, какие только есть в мире, все иглы с ядом, кардиопрерыватели и амнезические шокеры… Неужели они вот так просто прикончат меня? Прямо в палате?
Госпожа ротмистр не сделала паузы. Чуть наклонившись ко мне, она добавила вполголоса:
– Александр, скорее всего мы с вами больше не увидимся… Запись я больше не веду… Вы не хотите мне рассказать, что на самом деле произошло между вами и Ферваном Мадараспом? Возможно, у вас были трения с этим офицером? Конфликт? Особые отношения? Или вы чем‑то не угодили начальству лагеря имени Бэджада Саванэ? Я могу дать слово пехлевана, что эта информация ни при каких условиях не будет использована вам во вред.
Хитрюга ждала правды. И вполне могла ее дождаться.
Это была первая женщина, которую я увидел наяву после той минуты, когда отечественная торпеда ВТ‑500 прошила насквозь круизную яхту «Яуза». Для ровного счета скажем: женщин я не видел месяц.
Мало? А вы подумайте: тридцать дней! Ни одного женского лица! Запаха! Картинки!
Конечно, я был готов разрыдаться у нее на груди! Страх, психическое истощение, зловещая чернота в ближайшем будущем – все это довело меня до ручки. И тут появляется такая миловидная, предупредительная, во всех отношениях замечательная мамочка!
Мне хотелось закричать: «Хвови! Возьмите меня к себе в кавалерию! Я даже умею ездить на лошади! Я готов убивать манихеев с утра до вечера, только бы никогда больше не встречаться с теми офицерами, которые хотели сжить меня со свету! Я расскажу вам все!»
Я попытался что‑то сказать – и закашлялся.
Потом глубоко вздохнул, провел рукой по щеке – чистой и гладкой.
– Госпожа ротмистр, я поделился с вами всей информацией, которой располагал. Ни трений, ни особых отношений с этими господами у меня не было. Напротив, капитан Мадарасп был настолько мил, что показал мне долину Стикса и Котел, чему я был несказанно рад в силу присущей мне любознательности.
Что удержало меня от жалоб на Фервана Мадараспа и майора Шапура? Честь русского офицера.
Да‑да, именно так.
Кто бы ни дожидался встречи со мной там, за дверью, что бы ни готовила мне судьба, я не собирался становиться доносчиком!
Хвови нахмурилась.
– Если бы не одно экстраординарное событие, ближайшие дни вы бы наверняка провели в долгих беседах с нашей контрразведкой. Уверяю вас, эти люди докопались бы до правды… Но, боюсь, вам суждено скоро погибнуть в бою. Поэтому мне остается смириться с тем, что истину я не узнаю никогда. Я обречена верить капитану Мадараспу, который утверждает, что в районе Котла вы совершили побег. Прощайте, гвардии лейтенант Пушкин.
«До чего клоны любят это стопудовое «прощайте»! Можно подумать, им доподлинно известны все имена, которые Судьба написала на своих пулях!»
– До встречи, госпожа ротмистр.
Дверь за Хвови тихо вздохнула. Зажужжал климат‑контроль, спешно восстанавливая оптимальную концентрацию ароматов хвойного леса на чахрском взморье.
Я весь сжался, ожидая появления убийц. Ведь и Ферван тоже говорил мне «прощайте» не просто так. Он был уверен, что разговаривает с покойником.

Когда дверь вновь открылась, я увидел людей, к встрече с которыми не готовился.
Невысокий пожилой человек в парадном облачении контрадмирала. Русского  контр‑адмирала. Все было на месте: запонки с алмазными якорьками, золотые пуговицы с крылышками, галстук, погоны толстого витого шнура… Но почему у него кортик вместо меча?
Вторым был чернобородый мужчина лет тридцати пяти, тоже в форме – но невиданного опереточного покроя. Повеяло основательно забытыми реалиями из исторической части курса «Обмундирование, снабжение и комплектация». Кто ж в такое одевался‑то?.. Фузилеры Петра I? Московское городское ополчение 1812 года? Отряды местной самообороны «брошенных миров»?
Я был, как впоследствии оказалось, уже недалеко от истины, когда заметил на левом предплечье бородача белую повязку с надписью на фарси. Это сбило меня с толку и заставило предположить, что передо мной представитель неведомых конкордианских спецвойск. Может, палач?
Мои подозрения относительно функций мрачного бородача укреплялись тем, что в правой руке он держал пакет цвета хаки. Я решил, что в пакете – оружие. Не обязательно огнестрельное. Убить меня можно сотней изощренных и бесшумных способов…
Ну, палач – можно понять… А что здесь делает старик, ряженный русским контр‑адмиралом?
– Гвардии лейтенант Александр Пушкин? – строго спросил контр‑адмирал.
Замечу: по‑русски спросил, без малейшего акцента.
«Хвови снова погрузила меня в управляемый гипносон? Сначала – Исса, теперь –?..»
Предположение показалось мне близким к истине.
«Точно. Когда мы учились, нас уверяли, что достоверная пси‑эмуляция – бредни, но ведь это Глагол, а на Глаголе возможно всё».
– Не гвардии. – Я устало вздохнул. – Но Пушкин.
– Я вас понимаю. – контр‑адмирал улыбнулся. – Вы не верите своим глазам. Забывчивый ротмистр Аноширван не потрудилась предупредить вас о нашем визите… Поэтому на первый раз я прощаю вам неподобающие манеры в разговоре со старшим по званию. Я контр‑адмирал запаса Тылтынь.
«Тылтынь? Адмирал Святополк Даромирович Тылтынь?! А почему «контр»? Отчего «запаса»? Это настолько невероятно, что… похоже на правду! Неужели Тылтынь сотрудничает с клонами? Не может быть… Ч‑черт, но ведь вылитый Тылтынь… Да, это он! Но каким ветром?!. А что, если… если он вступил в Добровольческую Освободительную Армию? Или даже… возглавил?!»
Не давая мне опомниться, Тылтынь осведомился:
– Как ваше самочувствие?
– Спасибо, неплохо… товарищ контр‑адмирал запаса.
– Врачи говорят, вы уже можете самостоятельно передвигаться?
– Так точно… товарищ контр‑адмирал запаса.
– Отлично. Одевайтесь, гвардии лейтенант. Вы пойдете с нами.
Мужик в несуразной форме, которого я принял за палача, подал мне сверток, предупредительно раскрыв его.
Там лежал новенький комплект обмундирования. И погоны лейтенанта! А еще – коробочки для медалей и тоненькая брошюра.
Обложка брошюры была выполнена из благородного натурального картона. Надпись под тисненым российским орлом гласила: «Гвардейская памятка».
– Я готов идти куда угодно, но, господин… товарищ контр‑адмирал запаса, пожалуйста, объясните мне, что происходит! – взмолился я. – Или хотя бы: кого вы представляете?
– Хорошо. Но вы все равно не лежите лежнем, дружок! Хватит тут прохлаждаться, отечество в опасности! Вставайте, одевайтесь, времени у нас в обрез… Если вы нас стесняетесь, так мы отвернемся…
Пока я менял больничную пижаму на благоухающие фабричным красителем брюки, рубаху и китель военфлотского пилота, Тылтынь сообщал мне новости.
Да какие! С каждым новым словом во мне крепло желание обнять этого замечательного человека. Думаю, окажись на моем месте эмоциональный итальянец – и Святополк Даромирович был бы зацелован до полусмерти.
– Девять суток назад между Объединенными Нациями и Конкордией было достигнуто соглашение об обмене военнопленными при посредничестве самоопределяющейся территории Большой Муром. Я возглавляю ВКПЛ, Временную Комиссию по Перемещенным Лицам. Моя задача – принять по спискам договорную группу военнопленных и сопровождать ее до Большого Мурома, где состоится официальная процедура обмена. Кстати, я нахожусь здесь уже пятые стандартные сутки. Договорная группа давно укомплектована и доставлена сюда, в отдельную казарму. А вот относительно вас, голубчик, комендатура планеты выдала справку: 23 февраля лейтенант Пушкин совершил побег и отнесен к категории пропавших без вести. Я требовал объяснений, ругался с комендантом планеты и начальством лагеря, говорил, что без вас или по крайней мере без ваших останков не дам разрешения на отправку группы! Но позавчера я получил жесткую директиву Совета Обороны: отправляться на Большой Муром немедленно! Посредники, состоящие при аналогичной группе конкордианских военнопленных, в бешенстве. Ждать нельзя… И мы бы улетели без вас, что поделаешь! Вдруг на вертолете доставляют какого‑то неопознанного субъекта. Можете себе представить!.. Мне немалых трудов стоило отложить вылет до того момента, когда вы станете транспортабельны. А конкордианцы под предлогом заботы о вашем здоровье не подпускали нас к вам и на пушечный выстрел. Допрашивали небось?
– Так точно.
– Мне, признаться, тоже небезынтересно, где вы все это время пропадали… Думаю, вами теперь крепко займутся, путешественник вы наш…
В голосе Тылтыня не было и тени угрозы, скорее – сладкое предвкушение сверхценной информации, которую я предоставлю в распоряжение нашей разведки.
– Да, я за всеми этими хлопотами совсем забыл об одной важной вещи! – спохватился адмирал.
Не спрашивая у меня разрешения, Тылтынь обернулся. Впрочем, я уже полностью переоделся и сиял в новой форме, как юбилейный золотой пятак.
– Вы, товарищ гвардии лейтенант, наверное уже догадались, что в вашей жизни произошло некоторое значительное событие… Сюрприза не получилось. Но процедура есть процедура… Гвардии лейтенант Пушкин!
– Я!
– Приказом Совета Обороны № 39 от 16 февраля 2622 года за успешное проведение операции в системе Львиного Зева, приведшей к освобождению ценных гражданских кадров и уничтожению новейшего неприятельского авианосца «Атур‑Гушнасп», авианосцу «Три Святителя» и 19‑му ОАКР присвоено почетное звание гвардейских. В соответствии с традициями 19‑е авиакрыло переименовано во 2‑е гвардейское. Поздравляю вас с вступлением в ряды гвардии, товарищ Пушкин.
– Служу России!
– Также вам досрочно присвоено очередное воинское звание лейтенант.
– Служу России!
– Вольно. А теперь идемте. С этим хозяйством, – адмирал указал на «Памятку гвардейца» и коробочки, – разберетесь на борту транспорта. И чтобы на Большом Муроме были при всех регалиях, как положено!
«Какие уж там регалии… – подумал я. – Значок гвардейский это, конечно, здорово. А что еще? Памятная медаль «За Наотар» и бронзовый значок «10 боевых вылетов». Если бы мне «За отвагу» выписали, адмирал ее наверняка привез бы и вручил вместе с остальным. Вот Самохвальскому за «Балх» точно орден дали. Не могли не дать! А мне за что давать? За курицу?»

Ближайшие часы, как и положено, прошли сумбурно.
Быстрая пробежка по коридорам госпиталя вслед за бодрым Тылтынем и его безмолвным спутником с белой повязкой на рукаве.
«Что? Вопросы? Потом, лейтенант, потом…»
Два клонских автоматчика. Фургон без окон – в таком точно меня везли с космодрома в лагерь.
Короткий переезд. Двери фургона открываются в глухую галерею без окон, приводящую к лацпорту транспортного корабля.
Все устроено так, чтобы Тылтынь и другие члены Временной Комиссии ничего на Глаголе не увидели – даже неба.
«Но мы‑то  видели, – злорадно подумал я. – Мы  видели».
Из этой мысли логичным образом вытекала следующая.
«Тем более странно, что клоны согласились пойти на обмен военнопленными! С одной стороны, откуда в наших руках взялось столько пленных клонских пехлеванов? А с другой – что же это должны быть за пехлеваны? Золотые пехлеваны! Платиновые! Осмиевые! Лактанциевые! Да такого элемента в таблице Менделеева просто нет! Это не пехлеваны должны быть, а сверхчеловеки, чтобы Конкордия, выигрывающая войну, была заинтересована заполучить их обратно еще до окончания военных действий! Причем выдать в процессе обмена именно тех офицеров, которые, как назло, прожили больше месяца на секретной планете! Ведь, когда они вернутся домой, Глагол сделается для разведки Объединенных Наций секретом Полишинеля!»
В моих рассуждениях не содержалось ошибки. Но они базировались на неполных данных. Я позорно упустил из виду один общеизвестный факт: в Великой Конкордии пехлеваны занимают, конечно, привилегированное положение, и все‑таки высшей кастой являются не они.
На борту конкордианского звездолета, который должен был доставить нас на Большой Муром, мы с Тылтынем временно распрощались. Он отправился к капитану сообщить о том, что гвардии лейтенант Пушкин доставлен на борт и Временная Комиссия дает «добро» на взлет. А я отправился туда, где теперь проживали освобожденные офицеры из лагеря нравственного просвещения.
Нашим ковчегом оказался российский туристический лайнер, доставшийся клонам в качестве трофея и наспех переоборудованный в войсковой транспорт.
Судя по гравировке на уцелевших бронзовых ободках вокруг иллюминаторов, именовался он «Сухуми» – по давней традиции давать туристическим кораблям названия южнороссийских курортов. Вступив во владение лайнером по праву войны, клоны переименовали его в какую‑то возвышенную пустословицу, но какую именно – мне узнать так и не случилось.
Кроме означенных бронзовых ободков, на борту «Сухуми» с предвоенных времен осталось немногое.
Уютная пассажирская посудина, предназначенная для летнего отдыха культурных, зажиточных сталеваров и путешествующих в поисках смысла жизни сорокалетних мелкооптовых торговцев запчастями, была на три четверти выпотрошена клонами. Пассажирские каюты, кинозал, бассейн, сауны, массажные кабинеты, просторные столовые, смотровая площадка‑планетарий и все соответствующие легкие конструкции – вырезаны и выброшены. Корпус и герметичные переборки – напротив – усилены и обшиты пористым пластиком‑пирофагом.
Освободившиеся объемы клоны отдали под вместительный грузовой трюм и бескрайнюю казарму, в которой при желании можно было разместить целый батальон. В этой‑то казарме и дожидались отлета все бывшие обитатели лагеря нравственного просвещения имени Бэджада Саванэ.
Я надеялся, что меня встретят чуть ли не овацией.
В самом деле, мои товарищи небось меня уже похоронили. А тут вхожу я, весь такой расфуфыренный, улыбаюсь, говорю: «Да‑да, друзья, это именно я и именно с того света… Прямиком с берегов Стикса!»
Будет мне урок на будущее: экспромты должны быть экспромтами.
Когда я вошел в казарму, выяснилось, что большинство офицеров попросту… спят.
В дальнем углу сидели несколько итальянцев и что‑то шепотом обсуждали. Недостаток громкости они восполняли ожесточенной жестикуляцией. Со стороны казалось, что смотришь архивную кинокомедию с выключенным звуком.
В мою сторону они даже не посмотрели.
Я нашел свободную кровать.
Огляделся. Офицер, дрыхнущий по соседству, оказался Меркуловым.
«Значит, не сбежал все‑таки… Хватило ума… Ну и слава богу».
Я осторожно сел на край облюбованной кровати.
После многочисленных медицинских процедур, изматывающих бесед с Хвови и сногсшибательных новостей от Тылтыня я чувствовал себя опустошенным. И все‑таки не ложиться же спать, если я только четыре часа как проснулся?
Чтобы скоротать время, я открыл «Гвардейскую памятку»
Сильная вещь.

«Там, где наступает гвардия – враг не устоит.
Там, где обороняется гвардия – враг не пройдет.
Что такое гвардейский подвиг? Это значит убить врага и остаться в живых самому. А если умереть, то дорого отдать свою жизнь.
Если гвардеец умирает, он оружие из рук не выпускает. Оно у него и мертвого на врага направлено.
Тот не настоящий гвардеец, кто не убил ни одного оккупанта».

– Тот не настоящий гвардеец, кто не убил ни одного оккупанта… – прошептал я.
Я вспомнил атаку на «Атур‑Гушнасп».
Убил ли я хоть одного оккупанта? Мой «Дюрандаль» атаковал авианосец вместе с тремя другими машинами. Мы выпустили ракеты… Тогда же пуски «Мурен» были осуществлены и «Дюрандалями» соседней эскадрильи…
Спонсон зенитной батареи наши ракеты вырвали из борта с мясом, как и подобает настоящим муренам. Но был ли там, на батарее, хоть один живой клон, «оккупант»?
Может быть и так, и этак, зенитные батареи разные бывают. Единая концепция по сей день не выработана ни у нас, ни в Конкордии. Некоторые типы вооружения на боевых кораблях работают автоматически либо управляются дистанционно… Другие все‑таки снабжаются живыми расчетами. В последнем случае целеуказание поступает от архизащищенных боевых постов, расположенных в корабельных недрах. Но живой расчет находится в башне непосредственно возле пушек и в случае неполадок берет управление на себя…
Э, Пушкин, а ты лукавишь! При чем здесь «Атур‑Гушнасп»? Вспомни «Яузу»!
Не хочешь вспоминать?
Когда тебя подобрала Риши при помощи ремонтного бота, тебя поместили к балеринам, верно? И приставили охрану из двух клонов – в смысле, настоящих клонов, самого что ни на есть демоплебейского происхождения.
А дальше помнишь?
Не очень ты и хочешь помнить дальше. Потому что чем дальше, тем ближе к финальному разговору с Риши, к появлению Иссы, к торпеде ВТ‑500…
Ну и все‑таки. Когда штурмовая рота осназа под началом майора Свасьяна ворвалась на «Яузу» и отключила силовой эмулятор, ты дрался с охранником.
Ты дал клону в морду. Отобрал автомат.
Выстрелил.
Поздравляю, гвардии лейтенант! Ты убил оккупанта. Носи свой гвардейский значок спокойно, он твой по праву.
– Слышь, Пушкин, а я на тебя обиделся.
– Господи, только этого не хватало!
Меркулов проснулся, но это прошло мимо меня, погруженного в невеселые фронтовые воспоминания.
Капитан‑лейтенант лежал на спине. Физиономию его я никак не назвал бы обиженной. Разве станет обижаться мальчишка, который пробрался на свалку старой техники, хватался за рычаги отслуживших свое комбайнов, открутил на память пару блестящих загогулин?
Не‑ет, в глазах Меркулова плясали шальные огоньки, а пальцы скрещенных на груди рук отбивали по бицепсам победный марш.
Ни малейшего желания общаться с заводным каплеем у меня не было.
– С добрым утром, – сказал я с затаенной досадой. – И почему же вы обиделись?
– За нетоварищеское поведение. Ударился, понимаешь, в бега, а друга не взял!
Меркулов и не думал понижать голос. Близость сотни спящих офицеров его не смущала.
Итальянцы, жестикулировавшие в углу, прервали беседу и с испугом посмотрели на нас.
Я перешел на громкий театральный шепот.
– Мы сейчас всех перебудим.
– Ты, Пушкин, от темы не увиливай… Ладно, погоди секунду. Сейчас я оденусь, выйдем, поговорим.
– Может, потом?
– Никакого потом не будет! Скоро взлетим и начнется: Х‑переход, орбитальный маневр, Большой Муром. На Муроме перекинут нас в другой транспорт, а там уже «контра» с распростертыми объятиями. Где были? Что делали? Как вели себя в плену? Замотают нас, Пушкин, до полного оюения. Какие там разговоры!
– Хорошо, пойдем, пойдем. Только чш‑ш‑ш‑ш… – Мы вышли в коридор.
Меркулов был бодр, румян и весел. Его вполне зримо распирало какой‑то неведомой мне новостью, а еще – предвкушением моего рассказа о десятках собственноручно задушенных пехлеванах, сбитых вертолетах и взорванных мостах.
– Ну, рассказывай, чертяка, про свое нетоварищеское поведение и как дошел ты до жизни такой, – сказал он, по‑шутовски важничая, изображая из себя не то пресс‑офицера, не то следователя военпрокуратуры.
Я начал нехотя, лениво, надеясь, что он вот‑вот меня перебьет и скажет: «Ясно, молодец. А вот я…»
Но он слушал на удивление внимательно, несколько раз требовал подробностей, а когда я дошел до манихеев – засыпал ворохом вопросов, неожиданно компетентных. На многие из них я, честно признаюсь, просто не знал, что и ответить.
В самом деле: были на манихеях «шапочки», как выразился Меркулов, или нет? А перстни с крупными непрозрачными каменьями, по виду – «булыжники чистой воды»? А розовое прямоугольное пятно на правой кисти? А заметил ли я у них жаберные щели на шее под ушами?
– Товарищ капитан‑лейтенант! – наконец взмолился я. – Ну войдите в мое положение! Темень, стрельба, вертолеты… Я – считайте голый, раненный в плечо, окоченевший в этом проклятом Стиксе! И в довершение всех бед тот человек, который знал русский язык и назвал себя Сержантом, подозревает во мне клонского шпиона! И собирается перерезать мне горло здоровенным ножом! Какие я должен был разглядеть щели у него на шее?!
– Жаберные. – Меркулов невозмутимо пожал плечами. – Ладно, не мучайся. Не заметил – значит не заметил… Так чем, говоришь, дело кончилось?
– Счастливым концом. Зло победило очень большое зло.
– Чего?
– Иронизирую, извините… Факты таковы. Егеря устроили засаду ниже по течению Стикса. Перестреляли манихеев. Катамаран сел на мель. Я добрался до берега. Там меня подобрал вертолет Второго Народного кавполка и доставил в госпиталь.
– Это когда было?
– Я так понимаю, трое суток назад. Имею в виду – стандартных.
– Так тебя послушать, Шапуру очень хотелось, чтобы ты никогда больше на этот транспорт не попал…
– Да. Кстати, я по сей момент не понимаю, чему или кому обязан своим спасением. Не просветите?
– А ты проще выражаться не пробовал? Говорят, помогает.
– На кого нас меняют, если проще.
– На заотаров твоих любимых, в рот им дышло!
«На заотаров?!  Сколь много нам открытий чудных!..»
– Здорово… Я думал – на пехлеванов. А где взяли?
– Не в курсе. Была специальная операция. Наш осназ захватил транспорт, который облетал оккупированные планеты Синапского пояса. На транспорте путешествовали заотары самого высокого ранга.
– Может, свои зороастрийские храмы закладывали и освящали? Что‑то такое?
– Что‑то такое, – равнодушно согласился Меркулов. И тут же, припомнив нечто, с его точки зрения, куда более интересное, вновь оживился: – Ладно, Пушкин, чтоб им всем сдохнуть – заотарам, пехлеванам… Главное, ты молодец. Выжил, вернулся. Я, еще когда ты мне по роже въехал, сказал себе: «Богдан, вот это человек! Человек с большой буквы!»
– Ну уж. – Я был польщен.
– Да нет, правда‑правда… Но я тоже ничего себе такой человечек. Гляди чего у меня есть. – Меркулов ухмыльнулся.
Передо мной снова стоял шкодный, всласть наозорничавший мальчишка. А на его раскрытой ладони лежал неказистый металлический цилиндрик на цепочке.
– Это что?
– Ты не глазами гляди, а руками. – Я взял.
Вещица не производила особого впечатления. На ощупь и на вес – заурядный металлический сплав, скорее всего алюминиевый. Ни окраски, ни маркировки.
Когда‑то в этом цилиндрике, наверное, хранилась маленькая сигара‑сигарилла. Или офицерский маркер. Или подарочный мундштук из слоновой кости.
– Да открой же ты! – Меркулова распирало от нетерпения, хотя он‑то и так знал, что там внутри, а я нет.
Я открутил неплотно притертую крышечку. Перевернул, потрусил на ладонью.
Нехотя показался край свернутого в трубку полупрозрачного листка.
Я попробовал ухватить его ногтями, как пинцетом. Увы, после госпиталя у меня были известные проблемы с координацией движений.
– Руки крюки! – фыркнул Меркулов. – Ладно, дай сюда. – Капитан‑лейтенант ловко (чувствовалось, делает он это уже не первый и не второй раз) вытащил листок, а точнее сказать – маленький свиток, и раскатал его на ладони.
Свиток имел желтоватый оттенок и едва приметную микрофактуру, которая показалась мне смутно знакомой. Почти наверняка материал природного происхождения… Может быть, тонкая кожа?
Свиток был усыпан рукописными закорючками – черными и красными. После того, что мне показал Ферван в молельне манихеев, я уже боялся высказывать свои предположения вслух.
Скажу фарси – окажется арамейский. Арамейский? Окажется фарси.
Выпалю: «Арамейский или фарси»? И снова попаду впросак! Потому что арабский.
Меркулов избавил меня от мучений недоучки.
– Фарси, – гордо изрек он, будто бы сам по себе этот факт объяснял решительно все.
– И что пишут?
Я был уверен, что он ответит: «Откуда ж я знаю? Думал, ты по‑ихнему умеешь».
Но Меркулов меня удивил:
– Какую‑то ахинею. Сплошные числа и шелуха религиозная.
– Так вы знаете фарси?!
– А там и знать нечего!
– Но откуда?
– Что значит откуда? Ходил на курсы.
– Зачем?!
– Чудак человек… Затем, что надбавка! За немецкий дают пять процентов оклада, за испанский – десять, а за фарси в свое время назначили тридцать!.. А, я забыл, ты ж учился еще тогда… Так подумай: походил на курсы годик, сдал экзамен – и богатеешь. – Меркулов мечтательно улыбнулся. – Войны‑то тогда не было, боевых не доплачивали. Только космические. Но «Нахимов» тогда в плановом ремонте торчал, значит – никаких космических. А у меня две дочки и жена‑дурочка…
«Никогда бы не подумал! Где же обручальное кольцо?..»
– …Чем их кормить? Ну то есть кормить, конечно, пожалуйста… Но: шубки, юбки, Фиджи‑Мадагаскары, летающая дача в кредит… Вот и долбил я клонский…
Меркулов продекламировал:
– «Бехзад и Виспа соседи. Они учатся в одной школе. Бехзад любит знание. Виспа любит животных. Виспа встречает Бехзада и говорит: «Встань на путь солнца! Бехзад, ты любишь животных?« – «Не всяких. Я не люблю злотворных животных, я не люблю хфрастра. Ты хорошая девочка, Виспа. Но тебе надо уметь отличать благих животных от злотворных…» Я, Саша, думал – с ума сойду от этого бреда. Но, к счастью, прошедшие времена мы проходили уже на темах поинтересней. «Виспа выросла и стала офицером связи. Бехзад вырос и стал пилотом. Виспа встретила Бехзада на космодроме. Они были очень рады видеть друг друга в добром здравии. Виспа засыпала Бехзада вопросами: «Ваша эскадрилья прибыла на космодром вчера? Сколько флуггеров в вашей эскадрилье? Кому вы подчинены? Как фамилия командира? Где находилась ваша эскадрилья раньше? Вы обеспечены топливом? Вы уже получили флуггеры новой модели? Куда отправлены другие эскадрильи полка?» Ну, сам понимаешь, к чему нас готовили…
– Да уж не в школьные учителя. – Я усмехнулся. Меркулов захохотал.
– Точно! Не в учителя!
Между тем маленький свиток на его ладони занимал меня все больше. Я даже перестал жалеть, что Меркулов проснулся.
– И все‑таки, товарищ капитан‑лейтенант, что там написано? Я верю, что ахинея, но интересно же!
– Ага, видишь, уже интересно? А говорил: «Потом, потом…» На самом деле интересно, как и где я его нашел. Сам‑то свиточек – так, ерунда, вещественное доказательство…
Впоследствии оказалось, что Меркулов глубоко заблуждается. Ценность представляла именно «ахинея» из свитка, а вовсе не «как и где».
Но в ту минуту я, конечно, не мог знать, что важно, а что нет. И потому, не перебивая, внимал Меркулову, который принялся взахлеб рассказывать о своих похождениях.
– Когда ты убежал, я ведь действительно страшно обиделся. Подумал: ну вот, хорош друг! Этот Пушкин изображал из себя пай‑мальчика, меня от побега битый час отговаривал, а потом вжих – и дал деру при первом же удобном случае! Теперь‑то я знаю, что ты от Фервана этого ухорвана не сбегал, а он сам тебя бросил… А тогда нам Шапур задвинул версию, что вот, Пушкин ваш какая сволочь! Убежал не попрощавшись! Ну ладно, мы все это слопали, кто‑то назвал тебя идиотом, я – героем, а Гладкий задвинул речь, что Пушкин по‑любому не прав, в первую очередь как христианин, потому что побег на Глаголе – форма медленного самоубийства. На том и успокоились. А под конец тех суток у нас в лагере поднялась ужасная суматоха. Муть снова загустела, начала подниматься из ущелий и, представь, стала почти вровень с плато! Егеря мечутся, начальство мечется, разогнали нас по баракам и говорят: «Ради вашей же безопасности, наружу – ни‑ни!» Ладно, сидим, стучим шахматами. На дворе вроде тихо. Потом из цитадели к Западному КПП прогромыхала какая‑то жуткая машина…
Рассказ Меркулова сводился к тому, что манихеи пытались взять лагерное плато штурмом – причем средь бела дня, ведь полночь тех стандартных суток пришлась примерно на полдень фактических.
При этом, по мнению капитан‑лейтенанта, манихеи умеют как‑то возгонять Муть, чтобы использовать ее как естественное прикрытие для атаки. Забавно, что, по его же мнению, в цитадели у клонов была некая спецмашина, которая, в свою очередь, умеет Муть останавливать и даже прорубать в ней временные коридоры видимости. Так они и воюют: манихеи Муть гонят, а егеря ее нейтрализуют.
В принципе, после того как я увидел пробой, подстроенный манихеями для уничтожения вертолетов Второго Народного, все эти новости не казались таким уж откровением.
– Ну ты меня знаешь, Пушкин. Чтобы я да сидел при таком шурум‑буруме сложа руки? Запереть‑то нас в бараках они не решились, благородные… Выбрал я подходящий момент, выскользнул из барака – и что я вижу! В ограде, которую и так любой нормальный мужик перемахнет, не заметит, – свежая дыра! Танк проедет! Выбрался я на южный край плато и думаю: что дальше‑то делать? Вниз же не прыгнешь… Во‑первых, Муть пенится, гадина. Во‑вторых, я же не дурак, помню: там обрыв. Над головой вертолеты «Атурана» тарахтят, но это их личное дело – пусть тарахтят, у них своя работа, а у меня своя. И вот пока я, понимаешь, думал, появляется… он!  Нет, только представь, Пушкин, между нами – полтора шага! Ну, может, три. Так это уже ты мне рассказал, что эти шустрики манихеями называются и с клонами воюют. А тогда я ничего этого не знал. Я вижу только, что весь он будто маслом обмазан, морда черная, глаза змеиные, на голове что‑то вроде шапочки, а в руках у него – автомат. Думаю: хо, клонский осназ пожаловал! И говорю я ему: «Друг, иди сюда, сейчас я тебе скажу кое‑что важное». Сам понимаешь, мысль у меня одна: вмазать ему по морде, автомат отобрать – а там уже и весь наш барак поднять можно. На борьбу за мировое благо, хе‑хе.
Да, Меркулов себе не изменял: ни о чем, кроме побега, он в лагере думать не мог. Вот и не думал.
– Но он, морда манихейская, тоже не лыком шит. Взял – и недолго думая в меня выстрелил. Только, представь себе, в ту самую секунду, когда он нажимал на спусковой крючок, один из вертолетов порвал его на тряпки! Можешь себе представить: серия прямых попаданий, каждый снаряд – двадцать пять мэмэ! Кишки из мерзавца так и брызнули! Я сразу же залег, а когда вертолетчики отвлеклись и дальше полетели, подполз к манихею. Мне автомат нужен или культурная беседа? Но автоматом можно было только гвозди заколачивать, его из пушки тоже зацепило. Думаю, ну, может, пистолетик найду какой‑нибудь завалящий? Обыскал я то, что от парня осталось… А вот это у него на груди висело.
Капитан‑лейтенант указал взглядом на цилиндрик со свитком.
Собственно, все приключения каплея на этом и закончились. Через минуту прибежали егеря, наорали на него и загнали обратно в лагерь. Затем на плато прибыл огромный конвой – грузовики, бронетранспортеры, спецтехника.
Всех пленных погрузили в КУНГи – герметичные контейнеры без окон, установленные на грузовиках. И доставили на космодром Гургсар, куда вскоре приземлился «Сухуми».
На фоне моих похождений история Меркулова выглядела бледновато. Зато капитан‑лейтенанту досталась настоящая манихейская вещица, а мне – ровным счетом ничего, кроме воспоминаний и неприметного шрама.
Я еще раз поглядел на свиток. Все‑таки что‑то в нем было. Он источал аромат тайны, той самой Тайны, которой дышали камешки Злочева, Стикс и потаенная манихейская пещера, циклопический Котел и угрюмая, новорожденная красная луна. И даже если в нем, в этом свитке, записано какое‑нибудь там «Родословие Заратустры» – все равно хотелось бы ознакомиться…
Тут капитан‑лейтенант меня приятно удивил. В целом он производил впечатление человека, который слушает только себя и не очень‑то следит за реакцией собеседника. Оказалось, вовсе нет.
– Ну, Пушкин, вижу, ты свиточек этот просто сожрать готов, – хитро прищурившись, сказал он. – Но подарить я его тебе не могу, извини.
– Да я и не думал просить! – запротестовал я. – Эта вещь сама к вам в руки приплыла, значит – часть вашей судьбы, не моей!
– Во‑во. Но ты человек культурный. А вас, головастых, я знаю, хлебом не корми – дай какой‑нибудь забубон религиозный почитать. Так чтобы ты не думал, что я насчет фарси того, присвистел маленько, слушай же, чего они пишут. Ни хрена не понятно, хотя слова довольно простые в основном… Может, ты что‑нибудь протараканишь?
Меркулов уткнулся в свиток носом и принялся читать вслух.
– «Знаю, когда стала плоть и когда стала…» Стала… ну, скажем так, «ткань», «материя»… Так вот, «…когда стала материя, разлилась повсюду Тьма. Тридцать два айона Свет был потерян. Свет нашел себя в тридцать третий айон…» Что такое айон, а, Пушкин?
– Понятия не имею.
– Значит, два мы дурака. Ладно, «…нашел себя в тридцать третий айон. Свет нашел себе жилище…» Жилище… Ну, в общем, не такое грязное жилище, как все остальные «места», как они пишут… Мысль такая, Пушкин, что везде очень грязно и противно, и Свету этому долго не находилось места…
– Где не находилось места?
– Ну, в мире, во Вселенной, не знаю. Манихеям это, наверное, без лишних слов понятно. Так вот, про жилище теперь. «У жилища шесть управителей…» Там такое слово, «горбан», оно вообще‑то значит «жертва», но в конкордианской армии употребляется в значении «господин». Скажем, «горбан сарван» – это «господин капитан», хотя дословно – «жертва капитан». Потому что давным‑давно персы вежливо так говорили, обращаясь к начальству: «Да стану я жертвой за вас». Да, так вот у жилища шесть торбанов…
– Так, может, и надо читать: «жертва»?
– Нет‑нет, именно «хозяин» или «господин», но лучше всего «управитель». Из эстетических, так сказать, соображений. «Первый управитель – золото и жизнь, второй управитель – железо и…» строительство, так примерно… «третий управитель – медь и густой воздух, четвертый – свинец и дыхание земли, пятый – ртуть и свобода, шестой – серебро и…» Дословно – «удвоение». Не понимаю… Но дальше еще хуже: «У второго управителя – два управителя, у шестого – три управителя». Ну не бред ли?
– Полный бред. Может, хотя бы «соуправителя»?
– Нет. Написано «горбан», без модификаторов. А если «соуправителя» – яснее стало бы?
– Нет.
– То‑то и оно. Так, а теперь обещанные забубоны: «Знаю, управителей шесть, управителей управителей пять. Знаю, Свет огражден, дурное не пройдет, злое не пройдет. Знаю, Свет родил Сыновей. Знаю, я Сын Света. Жду освобождения в жилище Света. Придет пятый управитель, прольется ртуть, случится освобождение. Свет покинет жилище, сожжет Тьму, освобождение станет везде». Извини, не очень по‑русски… Ну, скажем, «освобождение случится повсеместно»… Черт, тоже как‑то криво звучит…
– Но общая мысль ясна. Это все?
– Все.
– А на обороте?
– На обороте не фарси. Другой язык.
– Арамейский?
– Может, и армянский, откуда я знаю! Нам за него надбавок не обещали.
Я не стал просвещать Меркулова насчет того, что армянский и арамейский это, мягко говоря, не одно и то же. Вместо этого я поинтересовался:
– Вы православный символ веры помните, товарищ капитан‑лейтенант?
– Спросил! «Верую во единого Бога Отца Всемогущего, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого…»
– Так вот, то, что вы прочли, больше всего смахивает на своеобразный символ веры. Только, конечно, не христианский, а манихейский. Особенно если везде вместо «знаю» написать «верую».
– Похоже, ты прав… А что ты насчет «управителей» думаешь?
– Ничего особенного. Это может быть что угодно и кто угодно. Какие‑нибудь их, манихейские, ангелы, демоны, духи, я не знаю… Но, если честно, я не думаю, что это сильно важно. Вот если бы вы нашли рецепт, как намеренно вызвать пробой или нагнать Муть, – другое дело.
– Что да, то да, – вздохнул Меркулов. – Но амулет все равно мировой, согласись! Настоящий антиквариат!
– Слов нет. Завидую!
Эх, лейтенант Пушкин, лейтенант Пушкин… Все бы вам Муть нагонять… А вам, капитан‑лейтенант Меркулов, только антикварные амулеты подавай… Своего православного креста мало…

Глава 8
Первая любовь

2621 г. 
Кенигсберг, Российская Директория 
Планета Земля, Солнечная система 

– Татьяна! Ну не будь же такой скрытной! – настаивала Тамила. – В конце концов, это нечестно! Я тебе все рассказываю как есть. А ты мне – ничего!
– Ладно, – сдалась Таня. – Скажи мне, что ты хочешь знать?
– Вы с Мирославом, ну… это…
– Что «это»?
– Уже… ну… были близки?
– Ах ты вот о чем?! – Таня, как бы невзначай отворачивалась, чтобы Тамила не заметила, что вогнала ее в мак.
– Об этом всегда интересно, – простодушно объясняла Тамила и устраивалась на Таниной кровати поудобней, подтягивая к животу свои сильные крепкие ноги.
– Еще нет. Видишь ли, Мирослав говорит, что наши отношения ему очень дороги и что он…
– Что он?..
– …он не хочет их форсировать.
– Понятно, – уныло вздыхала Тамила. – Но полгода – это не очень‑то… Ну, я хочу сказать, что за полгода оно как‑то само… И не надо ничего форсировать.
– Это ты так считаешь. А мы с Мирославом – нет, – горделиво отвечала Таня. – У нас все по‑особенному.
– Ню‑ню… Особенные вы наши…
Поначалу Таню действительно не беспокоил тот факт, что поцелуи на матрасе в центре студии ни к чему в общем‑то не приводят. Это казалось ей органичным. Ведь не каждая же тропинка должна приводить к замку доброго волшебника Звезденция. Но почти через год знакомства с Воздвиженским она начала волноваться.
Новый год Таня встретила с друзьями Мирослава, поэтами и «халтурщиками», в Доме литераторов.
Многие пришли на вечер со своими женами, иные – с детьми, притом довольно взрослыми. В обществе этих спокойных, умудренных опытом, освоившихся в жизни женщин и мужчин Таня чувствовала себя неуютно.
«Шли бы вы лучше за стол, девочки‑припевочки. А мы тут со взрослыми дядями пока поговорим о всяком непонятном», – сказал поэт Гоцев, адресуясь к Леле и Юле – своим дочкам‑школьницам, а заодно, так получилось, и к Тане, которой пришлось втянуться в разговор с прилипчивой Юлей о поступлении в КбГУ.
В общем, именно на Новый год Таня очень остро почувствовала, что засиделась в девочках‑припевочках…
К утру такси отвезло Таню и Мирослава, припорошенных праздничным конфетти, в студию на Льва Толстого.
Мирослав был в приподнятом настроении, он острил, прижимал румяную девушку к себе, играл ее завитыми в дорогом парикмахерском салоне локонами и подмигивал ей, как казалось Тане, со значением. Но когда они вошли в квартиру и тяжелая дверь, обитая рыжим дерматином, за ними захлопнулась, всю игривую живость Мирослава словно ветром сдуло.
Он забрался под пуховое одеяло и, даже не дождавшись, пока Таня возвратится из ванной в голубом комбидресе с дивно расшитым серебром лифом, захрапел.
Мирослав лежал, широко раскинув руки. Он походил на антарктического тюленя.
Уткнувшись носом в подушку, облеченную в несвежую наволочку, Таня проплакала всю ночь.
Как же это получается, товарищи? Любовь есть, а страсти нет?
Разве такое бывает?
Когда Таня возвратилась в общежитие, новенький видеофон (новогодний подарок родителей) уже надрывался вовсю.
– Ну как, свершилось? – доискивалась загорелая, стройная Тамила. Новый год она встретила в бунгало‑люкс, спрятанном в гуще майянских джунглей Канкуна, в обществе своего нового бога, артиста московского балета на льду и звезды всероссийского масштаба Аслама Каримбекова.
– Свершилось, – с вымученной улыбкой соврала Таня.
– Тогда поздравляю! – Тамила глупо улыбнулась. – То‑то я смотрю, мордуленция у тебя бледненькая.
Когда сеанс связи окончился, Таня с головой залезла под старенький клетчатый плед и зарыдала.
Она никогда не думала, что когда‑нибудь в жизни ей придется врать самой близкой подруге на такую деликатную тему.
Впрочем, через три месяца Таня не выдержала и призналась Тамиле в своей лжи. Носить в себе правду о взаимоотношениях с Мирославом у нее больше не было сил.
– Послушай, а может, он просто голубой?
– Нет, это отпадает.
– С чего ты взяла?
– Знаешь, нам на курсе психологии говорили, что, согласно данным статистики, индивиды, склонные скрывать свои гомосексуальные наклонности, слово «гомосексуализм» произносят в четыре раза чаще, чем все остальные. Данные такие… А от Мирослава я вообще никогда этого слова не слышала! Ни разу!
– Ты меня не убедила. Мало ли – произносит, не произносит.
– Или вот когда ты нам контрамарочку давала на концерт. Там в первом отделении был мужской балет «Каприз». А во втором – «Шопениана». Так он все первое отделение сидел и ныл, как маленький. Когда, мол, эти ломаки в трико прекратят тут анальные страдания свои… Хочу, говорил, нормальных балерин. В пачках! И пафос чтобы здоровый был!
– Гм… – Тамила подперла щеку рукой и с задумчивым видом уставилась в потолок – ни дать ни взять Шерлок Холмс в сердце Гримпенской трясины.
– Нет, я чувствую, что он нормальный, – как можно убедительней, сказала Таня. – Это у тебя пунктик на голубых. После Анатоля…
– Может, ты и права, что пунктик… – легко согласилась Тамила (впрочем, она все делала легко). – Тогда, может, он просто импотент, а?
– Тоже нет… Понимаешь, когда мы целуемся… – Таня замялась и спрятала глаза. – В общем, это вряд ли…
– Ага, – с видом знатока кивнула Тамила и резюмировала: – В таком случае, дорогая моя Жизель, у меня только одна жизненная версия. У твоего Воздвиженского есть другая женщина.

Тамила, как всегда, оказалась права.
Первыми Тане на глаза попались жирно смазанные алой помадой окурки в пепельницах – и как она их раньше не замечала? Затем пришел черед самообнаружиться остаткам халвы в холодильнике и гостевым женским тапочкам, начавшим регулярно попадаться под ноги в темной прихожей (в то время как Таня всегда ставила их на полку для обуви, прежде чем отправиться домой). Все эти приметы красноречиво свидетельствовали: Таня – не единственная женщина, регулярно навещающая «берлогу».
Соперницей Тани оказалась музыкальный критик Аполлинария Живокоренцева.
Чтобы выяснить это доподлинно, Тане пришлось пойти на маленькую низость. Впрочем, объятые ревностью девушки в таких категориях обычно не мыслят.
Однажды, пока Воздвиженский мыл свое тучное тело под душем, она просмотрела список последних номеров его домашнего аппарата. Оказалось, что Живокоренцевой он звонит в среднем по разу в день. То есть в четыре раза чаще, чем ей.
Что ж, Таня немного знала «Полиньку». И этого было достаточно для того, чтобы прийти в ужас от вкусов Воздвиженского.
Ровесница Мирослава, Аполлинария Живокоренцева была замужем и проживала под Балтийском вместе со своими четырьмя детьми обоего пола: двумя мальчиками от первого брака, двумя девочками – от второго.
Аполлинария владела огромным особняком с клематисами на чугунной ограде, фонтаном на заднем дворе и прочими признаками несреднего достатка. Она даже приглашала туда Таню и Воздвиженского – на первомайские шашлыки. Но Таню некстати сморил коварный грипп, она температурила, ее тошнило. Неудивительно, что из той поездки она не запомнила почти ничего.
Природа подарила Полиньке лицо крупное и порочное. Такие лица упорно не хотят забываться. Может быть, поэтому их особенно охотно рисуют плохие художники?
Тело Живокоренцевой тоже нравилось плохим художникам (их продукцией была завешана вся Полинькина гостиная). Оно было внушительным. Временами оно источало крепкий запах пота и почти всегда – сладкий запах духов «Желанная».
Подмышки обтягивающих бюст свитеров, которые так любила Полинька, всегда были мокры. Помимо свитеров, Полинька обожала носить дорогие джинсы от дизайнеров с именами. Красные, ультрамариновые и золотистые, они делали ее зад похожим на застеленный попоной круп цирковой лошади.
Муж Полиньки был генералом. Личный шофер на длинном «Руссобалте» цвета беж поджидал ее у подъезда филармонии в конце каждого рабочего дня.
– Ну так радоваться надо, что она замужняя, да еще и страшная как черт, – рассудительно заметила Тамила.
– Да чему тут радоваться? – хлюпая носом, откликнулась Таня.
– Как это чему? Что она тебе не соперница!
– Почему не соперница? Он же с ней спит?!
– Да откуда ты знаешь?! Может, и не спит! – отмахнулась Тамила.
– Знаю… – неумолчно рыдала Таня. – Потому что в ванной я видела презерватив!
– Это еще ни о чем не говорит! Мало ли, может, он в них воду заливает и с балкона по прохожим, мы так в школе развлекались.
– Ага. Это с первого‑то этажа!
– Ну… Может, он тебя готовится… м‑м… познать!
– Он использованный был! Использованный! – Носик у Тани стал красным от рева.
– Тогда знаешь что?
– Что?
– Брось ты его на фиг, этого пиита!
– Не могу. Не могу, понимаешь?
– Не понимаю! Я же балерина! А балерины никогда ничего не понимают! Они тупые! И вот я, тупая, не понимаю, почему бы тебе его не забыть!
– Потому что я его, кажется, люблю…

Слово «кажется» Таня употребила не зря.
Она и впрямь не была уверена, что любит Мирослава. Иногда ей казалось, что да, любит.
А иногда – что любит, но не совсем.
Слишком уж часто Мирославу удавалось не на шутку рассердить ее или сконфузить. По молодости лет Таня думала, что, если бы она наверняка, вот на все сто процентов, любила Воздвиженского, вывести ее из душевного равновесия ему не удалось бы даже самыми отвратительными выходками.
Помимо прочего, Таню смущал эстетический момент их взаимоотношений.
Дряблое брюшко Воздвиженского, его неопрятные повадки – например, манера не мыть неделями посуду или снисходительность к заношенным носкам… Тане казалось, что, люби она Воздвиженского по‑настоящему, как Татьяна – Онегина, то не замечала бы ни брюшка, ни носков, ни чашек, кофейная гуща в которых за две недели неприкосновенности успевала превратиться в геологическую окаменелость.
А вот когда Таня думала о словах, что говорил ей Мирослав, а также о «чувствах», которые все же звучали иногда в его стихах, особенно часто – в ранних, все ее сомнения уходили.
Ее сердце затопляла тревожная уверенность в том, что она будет любить Мирослава, автора «Осеннего романса» и «Клюковки», Мирослава, который называет ее Снегурочкой и без устали вышучивает коллег по цеху, всегда‑всегда, вечно, всю жизнь…
Люба, которая, как и Тамила, оказалась вовлечена в эту амурную катавасию и вдобавок чувствовала себя виноватой (ведь из‑за нее Танька связалась с этим папиком!), щедро раздавала добрые советы.
– А ты знаешь что? Чем реветь, расспроси его лучше начистоту!
– Что спросить‑то?
– Спроси, кто ему дороже. Ты или эта его корова Жопокоренцева… Поставь вопрос ребром!
– Ты думаешь, поможет?
– Хуже точно не будет! – В голосе Любы звучала обнадеживающая уверенность.
– А вдруг он меня после этого… бросит? – спрашивала Таня, и глаза ее светились неподдельным ужасом.
– Ага. Бросит он тебя. Как же!

Через неделю Таня решилась последовать Любиному совету. И, нагрянув к Воздвиженскому влажным апрельским утром, учинила выяснение отношений.
Больше всего ее удивило то, что, получив от нее прямые и, как ей казалось, неприличные вопросы, Воздвиженский не нашел нужным юлить и отпираться.
– Да, мы с Аполлинарией иногда… занимаемся тем, что среди людей не нашего круга принято называть плебейским словом «секс», – безмятежно попивая кофей, разъяснял Мирослав. Лицо у него с похмелья было слегка отечным. – Но в целом у нас с ней чисто духовные отношения!
– Хм! – сказала Таня.
– Ты же знаешь, Танек, Аполлинария любит своего мужа. Я для нее только эпизод… Наш бурный роман остался в прошлом. В далеком прошлом… – продолжал Мирослав.
– Но спите‑то вы в настоящем! – возмущенно выкрикнула Таня.
– Сколь ты все же молода и наивна, Снегурочка моя, – с деланным достоинством провозглашал Воздвиженский. – «Спите»… Ты бы еще сказала «дуетесь», как у вас, студентов, принято…
– Как это не называй, а суть – одна! Порнографическая!
– Вот она, планета Екатерина… Собственной персоной! Ты хоть понимаешь, дорогая моя, сколь сложен мир человеческих чувств?
– Это я понимаю, – кивнула Таня, старательно делая вид, что не обиделась за планету Екатерину.
– И в этом мире существуют тысячи оттенков! Миллионы нюансов! Сотни настроений! Эх, если бы ты знала, сколь безгрешны наши отношения с Полинькой… Сколь много в них чистого, горнего света, – разглагольствовал Мирослав, опершись локтем на сложенные башней диванные подушки. Распахнувшийся халат обнажил покрытый черными волосами живот и изрядную грудь. – Впрочем, если тебе это неприятно, Снегурочка моя, я готов прекратить отношения с Аполлинарией… Я, конечно, имею в виду их физический аспект! Мне это элементарно! Ведь я люблю ее не как женщину, но как родственную душу! Я люблю ее тонкий ум, ее кроткий взгляд, ее способность понимать с полуслова…
– Может быть, это слишком сложные материи для дурочки с Екатерины, но мне кажется – это какое‑то извращение!
– Что именно, душа моя?
– То, что ты любишь меня, но со мной не спишь! А с ней спишь, но ее не любишь!
– Ах вот оно что… – Воздвиженский меланхолически запустил пятерню в свою густую бороду. – То есть ты хочешь, чтобы я с тобой переспал. Так?
Вывод этот из сказанного Таней никоим образом не следовал. Тем не менее по сути он являлся верным. И Таня, выдержав длинную паузу, за время которой ее щеки успели стать пунцовыми, отвечала:
– Да.
– Тогда знаешь… – задумчиво сказал Воздвиженский. – Лучше бы тебе перед этим чего‑нибудь выпить… Например, ликеру…
И на глазах у оторопевшей Тани он вскочил, распахнул створки своего скудного бара и принялся греметь полупустыми бутылками, бормоча себе под нос «выдохлась, зар‑раза», «какой же этот Закрепищечин все‑таки проглот!» и «наверное, саке слабовато будет, пятнадцать градусов – это же мизер…».
Когда он наконец возвратился к Тане с высоким бокалом, в котором слоями стояли конкордианская экспортная ржаная водка «Слеза блаженных», вязкий вишневый ликер «Первый поцелуй» и восстановленный из концентрата сок черной дыни (основной продукт питания дружественных чоругов), Таня почувствовала себя зверушкой, которой добрый, доктор Айболит несет полезную микстуру.
– Пей! – потребовал Воздвиженский, протягивая Тане бокал.
– Зачем?
– Так надо!
В тот день Таня много раз повторяла про себя эти слова. Очень уж хорошо они объясняли все то, что произошло после.

Как ни странно, после того апрельского утра их отношения с Воздвиженским совершенно не изменились. Разве что в программу Таниных дневных визитов был добавлен еще один пункт.
Или скорее подпунктик.
Поначалу Таня была довольна. «Теперь у меня все по‑человечески».
А вот Тамила после рассказов Тани о том, «как все было», просто возненавидела Воздвиженского.
«У‑у, обезьяна хитромудрая! Даже слышать больше про него не хочу!» – ярилась она и грозила подразумеваемому поэту кулачком.
Люба, которую Танин «эпизод» тоже навел на мрачные мысли относительно будущего ее подруги, усиленно пыталась сватать ей молодых подводников – оставшихся непристроенными сокурсников своего кадета Андрюхи.
Куда там! Таня неизменно воротила свой ксеноархеологический нос от подтянутых, выдубленных ветром, солью, одеколоном Серег и Борек с их незамысловатым юморком…
К концу третьего курса жизнь Тани приобрела совершенно стабильные, до тошноты стабильные очертания.
Из универа – к Мирославу. От Мирослава – пешком домой. Холодный зверь Кенигсберг тоже требовал своей порции любви, и Тане не жаль было ему эту любовь скармливать. А утром – снова в универ.
Все интересное, что случалось теперь с Таней, происходило по преимуществу в ее внутреннем мире.
И она сама проморгала момент, после которого события двадцативековой давности начали волновать ее не меньше, а может, даже и больше, чем ее реальная жизнь.
Одним непримечательным вечером поэт Севрюгин‑Поневин (тот самый, в косоворотке и с русыми кудрями) сообщил ей, что Воздвиженский и Живокоренцева отправились в столицу клонских высоких технологий Севашту в составе группы творческой интеллигенции. Однако Таня с удивлением отметила, что это известие опечалило ее отнюдь не в большей степени, чем недавняя гибель Хрустального Замка. Хрестоматийный ксенообъект был безнадежно измордован аварией на люксогеновом терминале космодрома Бримиш, что на планете Паркида.
Впрочем, Таниной научной карьере эти перемены пошли только на пользу – наука всегда отвечает взаимностью тем, кто любит ее бескорыстно.
В зачетке у Тани были одни «преизрядно» и «преотменно». А в темных университетских коридорах на ее робкий кивок начали отвечать полновесным «Здравствуйте, Танечка» доценты и профессора профильных кафедр.
Оставалось только защитить дипломную работу.

Когда пятый – выпускной – курс подходил к концу, Таня получила печальное известие с родной Екатерины. Скончался ее дедушка, Илья Илларионович.
Танина мама относилась к своему отцу прохладно. «Этот подлец бросил нас, когда мне было семь лет!» – говорила она с той особой интонацией, что свойственна всем непогрешимым людям. Убитой горем Неонила Ланина не выглядела.
А вот Таня претензий к дедушке Илье Илларионовичу не имела. Ее он никогда не «бросал». Напротив, всегда поддерживал и по мере сил баловал. В конце концов, именно он добавил ей денег на билет до Земли и обустройство в Кенигсберге.
Всплакнув не для виду, Таня все же отбросила идею отправиться на похороны.
Увы, даже та неплохая стипендия, которую она получала за свое преуспеяние в науках, не предоставляла финансового пространства для подобных красивых жестов.
Таня решила ограничиться заупокойной службой и тотчас ее заказала, остановив свой выбор на давно облюбованной церкви Успения Богородицы неподалеку от «Семи гномов». Но когда изумленная мама с дрожью в голосе объявила ей, что, согласно завещанию, дедушка оставил ей значительную сумму («По сути дела – все тебе! Представляешь?»), Таня поняла, что ей, главной наследнице, пропустить похороны просто неэтично.
Тем более что на Екатерине она не была четыре с половиной года.
И еще она чувствовала: в жизни пора что‑то менять, и перемены незримой толпой уже теснятся у ее порога.
Нет, она ни на секунду не допускала мысли о том, чтобы вернуться на Екатерину навсегда. Проработать всю жизнь школьной учительницей истории? Лучше смерть.
Но она чувствовала: именно там, на Екатерине, ей представится возможность понять нечто важное. Решить, кого из незримой толпы, стоящей у порога, следует радушно попросить в дом, а кого – гнать поганой метлой.
Попрощавшись с Тамилой и Любой, она выправила себе двухнедельный академотпуск и, водрузив на плечо кожаный ремень дорожной сумки, поплелась ловить такси до космопорта. Да‑да, такси! Таня постепенно входила в роль богатой наследницы…

– Как вы себя чувствуете, мадемуазель? – спросил Таню седой мужчина приятной наружности через пятнадцать минут после выхода из Х‑матрицы.
– Как немцы под Сталинградом, – буркнула бледная красноглазая Таня.
– Скушайте вот. – Мужчина заботливо протянул ей пачку тонизирующих конфет с эмблемой гражданского флота. – С лимонником и эхинацеей, хорошая вещь!
– С‑спасибо…
– Кстати, вот вы сказали только что «как немцы под Сталинградом». И тем самым, может быть, того вовсе не желая, подтвердили мою точку зрения! Ту самую, с которой вы спорили так ожесточенно накануне перехода через Х‑матри‑цу. – Мужчина улыбнулся.
– В самом деле? – Таня разгрызла конфету, и мятная, с горечью жидкость обожгла ей язык.
– Еще бы! Использовав идиому «как немцы под Сталинградом», вы хотели сообщить мне, что чувствуете себя истощенной и разбитой. Верно?
– Вообще‑то да.
– Но почему вы не сказали, что чувствуете себя, допустим, как те же немцы на озере Чад? А ведь это поражение бундесвера времен становления второй Европейской Директории – куда более трагическое. О нем написаны сотни книг, сняты десятки фильмов. Но главное, это поражение от нас с вами отделяют четыреста лет. А Сталинград – все семьсот! Почему же вы упомянули далекий Сталинград, Татьяна?
– Так все говорят, так принято. – Таня пожала плечами. Вдруг воспоминания нахлынули на нее с невероятной яркостью – как это нередко случается после Х‑матрицы.
Разговор с седым господином, уроженцем Большого Мурома – его звали Свентовитом Твердиславичем, – вспомнился ей почти дословно. Свентовит раскрывал перед ней, случайной соседкой по межзвездному перелету, подлинный смысл и масштабы ретроспективной эволюции.
Со спокойным достоинством в голосе он объяснял ей, что грандиозные, превосходящие всякое человеческое разумение процессы, которые вовсю идут в Конкордии и на его родном Большом Муроме, затронули и Землю.
И что «норма» в плане подверженности тенденциям культурного возвращения в давно минувшие времена, которую земляне всегда приписывают себе (и в наибольшей степени терраморфным колониям), на самом деле никакая не норма. А патология!
– Поверьте мне, дорогая Таня. А если и не поверите, то хотя бы постарайтесь понять меня как будущий ученый! Конкордия живет древнеперсидскими временами. Большой Муром – старорусскими. А Земля больна двадцатым веком… Серьезно больна, смертельно. Вы ведь историк! Разве вы никогда раньше об этом не думали? Только честно? – Свентовит посмотрел на Таню внимательным взглядом профессионального психотерапевта.
– Знаете, у меня мелькнула такая мысль где‑то месяц назад. Я смотрела в библиотеке фильм о зарождении ксенологии… Речь шла о середине двадцатого века. И надо же – какое совпадение! Я сразу обратила внимание, что у профессора Марго Левенсбрюк шляпка и платье такого же точно фасона, как у моей мамы на свадебной фотографии!
– На самом деле все наоборот. Это у вашей мамы платье, как у профессора Левенсбрюк. И это не совпадение, а закономерность. Она проявляется и в одежде, и в языке, и в способе мышления. И называется эта закономерность ретроспективной эволюцией.
– Это все ужасно непривычно! Ведь товарищи профессора учили нас, что все эти вещи – они есть только в Конкордии. И немножечко на Большом Муроме.
– Товарищи профессора, к сожалению, забыли сообщить вам, что слово «товарищ» вышло из употребления в качестве обращения уже в тридцатых годах двадцать первого века, – горько усмехнулся Свентовит Твердиславич.
– И что же теперь делать? – взволнованно спросила Таня.
– Терпеть, – вздохнул Свентовит. – И есть конфеты. – Он вновь протянул Тане серебристый брусок.

На родине Тане понравилось.
Наверное, лишь войдя в вольер к мафлингам, многих из которых она помнила еще детенышами, она поняла, как сильно по ним соскучилась.
Да и отчий дом в кружевной тени старых деревьев вызвал у Тани прилив светлой грусти. Ведь именно возвращаясь домой, мы с особой ясностью понимаем: нам сюда уже никогда не вернуться.
Жизнь на Екатерине била ключом. За время Таниной учебы брат Кирюха успел жениться и обзавестись потомством. Родители благополучно расплатились с игорными долгами и даже взяли в кредит «умную кухню». Чудо бытовой техники само закупало продукты в соответствии с рекомендациями хозяев и медиков, готовило обеды‑ужины, заваривало чай ста пятьюдесятью способами, превращало сырный полуфабрикат в камамберы и рокфоры, а также мыло посуду и воскуряло благовония.
Екатерининские курганы успели зарасти травой и кустарником. Выглядели они теперь еще более запущенными, чем в канун тех славных времен, когда ими заинтересовалась группа «Археологика» во главе с профессором Кауриным…
На гражданской панихиде по Илье Илларионовичу (похороны специально отложили на неделю для того, чтобы на них смогла присутствовать внучка) Таня думала о том, что, вероятно, в следующий раз прилетит на Екатерину не раньше, чем скончается еще кто‑нибудь из близких.
А еще Таня думала о Мирославе. Она специально не сообщила ему о том, что уезжает.
«Волнуется, наверное», – вздохнула Таня, возлагая на свежий могильный холм букет из двадцати двух черных гвоздик.
И еще: «Какая же я все‑таки свинья! Некрасиво это – заставлять любимых людей волноваться! А ведь Мирослав такой нервный…»

Но Таня переоценила «нервность» Мирослава.
Как выяснилось совсем скоро, он даже не заметил, что Таня уезжала.
«Видишь ли, так много дел было… А я еще тут прихворнул, заказчики обсели как мухи… В общем, мне было не до того. Но ты же не злишься на меня, моя Снегурочка?» – заискивающе заглядывая в Танины глаза, спросил Мирослав, сама святая простота.

Я так люблю тебя, а ты меня не так,
так как‑то, средненько, неважно, на трояк, –

вспомнилось Тане из Кибирева.
Отгремели защиты дипломов, омылись в фонтанах ординарного шампанского «отходные» студенческие вечеринки.
Благополучно сошли буянам с рук многочисленные безобразия, учиненные на Любиной свадьбе друзьями жениха, теперь уже полноценными лейтенантами‑подводниками…
Люба, с горем пополам получившая «абсолютно синий», то есть напрочь лишенный пятерок диплом преподавателя фарси, улетела вместе с мужем на Грозный.
Таня же осталась в знакомой комнате в обществе Эйнштейна и Вималананды Смашантары.
Впрочем, скоро комнату предстояло покинуть и ей – на пороге стояли вступительные экзамены. А значит, какой‑нибудь способной девчонке из Бишкека или Благовещенска наверняка потребуется дармовая жилплощадь.
Куда ей съезжать, Таня так и не решила.
Если ее возьмут в аспирантуру, она переберется в другое общежитие – аспирантское.
А если не возьмут? Тогда… тогда придется снимать квартиру.
Но от мыслей о ценах на жилплощадь в Кенигсберге Тане делалось дурно. Да, теперь у нее были деньги. Но тратить их таким вот неромантичным способом ей отчего‑то совершенно не хотелось. Тане представлялось, что сумма эта была пожалована ей дедушкой и судьбой не зря, а с какой‑то важной, совершенно нетривиальной целью.
Еще хуже Тане делалось от мыслей о том, что квартиру для съема требуется тщательно и долго подыскивать. Объявления, квартирные хозяева, текущие краны… В общем, тоска‑а!
С аспирантурой пока было неясно.
– Я бы тебя с радостью взял, Танюшка, – вполголоса говорил ей профессор Шаровцев, плотно затворив за собой дверь кабинета. В голосе его звучали виноватые интонации. – Но в этом году нам сократили количество аспирантских мест. Их теперь всего два! Причем из этих двух – одно заочное! Боже мой, до чего же мы докатились! В прошлом‑то году их было четыре! А в позапрошлом – шесть! Что будет с нашей наукой?
– Но ведь по аттестату я все равно попадаю… У меня же самый высокий балл на потоке – после Жени Филимонова… – осторожно сказала Таня.
– Баллы – это хорошо… – Шаровцев опустил глаза и заерзал в своем кожаном кресле. – Но есть еще другие соображения…
– Какие это соображения?
– Эх… На твоем месте, Танюша, я бы годик подождал… Устроился бы куда‑нибудь на работу…
– То есть у меня нет шансов попасть в аспирантуру в этом году? – Таня с трудом сдержала слезы. Ведь мечтой о настоящей научной карьере – ею одной – она жила, без преувеличения, два последних года! Она видела себя блистательным лектором, строгим экзаменатором, знаменитым ксеноархеологом, именем которого назван какой‑нибудь сногсшибательный артефакт… И учебник «Древние инопланетные цивилизации» под редакцией Татьяны Ланиной ей тоже снился иногда ночами.
– Зачем же так грубо – «нет шансов», – уклончиво ответил Шаровцев. – Я же не говорил, что шансов нет! Шансы – они всегда, как говорится, есть…
– Но документы можно не подавать, – траурным голосом отозвалась Таня.
– Отчего же – подавай! Почему бы не подать?! Но я бы на твоем месте поискал работу…
Таня уходила из кабинета Шаровцева на подкашивающихся ногах. Пожалуй, чувствовала она себя куда хуже, чем когда‑то в екатерининском Парке культуры и отдыха имени К. Шульженко после семи заездов на «Бодролете».
Итак, в аспирантуру ее не берут – как и предрекали злые языки, чтоб им всем отсохнуть!
И не потому, что глупа или плохо успевала.
А потому, что племяннице ректора, блистательной девице Ие Валькиной, вдруг захотелось посвятить себя науке. А второе, заочное, место еще полгода назад застолбили за каким‑то рабочим, отличившимся в дальней экспедиции на окраины Тремезианского пояса. Он отыскал и атрибутировал целое кладбище, где были захоронены и не люди, и не клоны, и не чоруги, а какие‑то доселе неведомые ксенологии жабернодышащие уроды в примитивных титановых скафандрах. Конечно, человеку, сделавшему такое эпохальное открытие, грешно не бороться за научную степень. Тем более что за первооткрывателя ходатайствовал сам Директор Культуры товарищ Ким.
Тот факт, что ее единственного конкурента на аспирантское место, Женю Филимонова, Шаровцев тоже в аспирантуру не взял, Таню нисколько не утешал.
Филимонов в отличие от нее был коренным кенигсбержцем. И ждать своего счастливого билета он мог прямо у себя дома, промеж джакузи и криосауны. Хоть год, хоть три. Благо денег хватало. Филимонов происходил из семьи потомственных рабочих «Балтийского Арсенала», а чем там заняты – все догадывались.
Что же получила Татьяна Ланина после окончания университета – не считая диплома?
Жилья у нее не было. Видов на работу – тоже (от распределения она как вошедшая в первую пятерку по успеваемости имела право отказаться и этим правом воспользовалась).
Возможность продолжать учебу в аспирантуре ей тоже, как выяснилось, пока не светила…
– Имей в виду, Ланина, – строго сказала комендантша общежития. – Завтра вечером чтобы комнату сдала! А то мне из‑за тебя еще влетит! За притонодержательство!
Добравшись до комнаты, ставшей за пять лет почти родной, Таня легла на кровать лицом вниз и заплакала.
Слишком уж много неприятностей в один день.
После встречи с Шаровцевым она, поддавшись порыву, отправилась прямиком к Мирославу. У Тамилы, как назло, была репетиция, а Таня остро нуждалась в утешении (проще говоря, ей невероятно хотелось, чтобы кто‑то родной и близкий назвал Шаровцева мудаком, а ее – заинькой). Она запрыгнула в маршрутное такси и поехала на Льва Толстого.
Нужно сказать, она нечасто бывала у Воздвиженского после шести вечера. А потому чувствовала себя неуверенно.
Телефон студии Воздвиженского был временно заблокирован за неуплату (впрочем, это случалось и раньше, так что Таня не удивилась). Но она сердцем чувствовала: Мирослав дома! Должен быть дома! Тем более что окно его кухни приветливо светилось, из него даже доносились приглушенные звуки музыки.
Глядя на это окно, Таня умиленно улыбнулась. Ей вдруг подумалось, что скорее всего Мирослав, прознав о ее неприятностях, предложит ей пожить вместе с ним в студии хотя бы недельку, пока она не снимет свою, отдельную квартиру… А может быть, никакую квартиру ей и снимать‑то больше не придется? Может быть, настало время им с Мирославом что‑то решить?
Таня несмело надавила на кнопку звонка и принялась ждать.
Ей долго не открывали, хотя из‑за двери по‑прежнему доносились обрывки шлягеров.
«В душе он, что ли?» – подумала Таня и позвонила еще раз.
Наконец дверь распахнулась, и на пороге показался Воздвиженский. Его волосы были всклокочены, он запахивал халат.
– Таня? – Мирослав выглядел таким удивленным, словно не видел ее целый месяц. – Что случилось, Таня? – спросил он каким‑то не своим, чужим голосом.
– Понимаешь, Мирослав… Меня не берут в аспирантуру. – Таня печально шморгнула носом. – И еще меня завтра выгоняют из общежития…
Мирослав обстоятельно почесал бороду и скроил недовольную мину. Дескать, «жизнь – дерьмо, я тебе всегда говорил». Однако руку, которая загораживала проход в квартиру, он не убрал.
– Что еще плохого?
– По совету Шаровцева я отправила свои резюме в три научно‑исследовательских института. Может, куда‑нибудь возьмут… Хотя, откровенно говоря, надежды мало. Количество мест все время сокращается. А ведь университет каждый год ксеноархеологов выпускает…
– Понятненько, – кивнул Воздвиженский и зябко поежился – в подъезде гулял изрядный сквозняк.
– Что, так и будем в дверях беседовать? – с иронией спросила Таня, она тоже успела озябнуть. – Может, хоть чаю попьем? Понимаю, я не вовремя… Но у тебя телефон опять отключили…
– Видишь ли, Танек… Насчет чаю, наверное, не получится… Я тут немного занят с одним товарищем… – замялся Воздвиженский. – Обсуждаем новый альманах, «Рифмованное иномирье». По‑моему, ничего название…
– Да я вам не помешаю! Я просто посижу немножечко – и домой, – жалобно пролепетала Таня.
– Помешать‑то ты, может, и не помешаешь. Но этот товарищ… он…
Один бог знает, до чего доврался бы в тот день Мирослав, если бы в глубине студии не зашумел портативной ниагарой старенький унитаз и минуту спустя у Воздвиженского за спиной не показалось существо в черных кружевных чулках и белом бюстгальтере. Губы существа были накрашены малиновой помадой, тон в тон к накладным ногтям полуметровой длины. «Как у мумии царицы Шед», – пронеслось в голове у Тани.
– Славу‑у‑уня! – жеманно позвало существо, близоруко щурясь в сторону двери. – Сколько можно ждать? Что там у тебя такое?
В общем, Тане ничего не оставалось, как, влепив Воздвиженскому звонкую пощечину, удалиться.

Таня сидела на крыше общежития на пожарном ящике с песком, курила.
Собственно, сигарета, которую она держала в руках, была третьей сигаретой в ее жизни.
Окурки двух предыдущих мокли в лужице возле каблука ее фасонистой замшевой туфельки.
Да‑да, она решила закурить волевым усилием – как иные бросают. Она купила пачку «Явы‑200» и теперь тренировалась.
А в перерывах между тренировками Таня размышляла над своей нелегкой судьбой.
И разговаривала. Сама с собой.
– Ага, размечталась, идиотина! Мирослав тебя пожить к себе в студию пригласит! Навечно! И предложение сделает! Два предложения! Будешь ему кофе по утрам варить и рубашки гладить! Ага‑ага! – Таня закашлялась, но сигарету не выбросила. – Да нужна ты ему, провинциальная дурочка с Екатерины! У него вон товарищ есть! Из альманаха «Иномирье». Поэтический такой товарищ, образованный… В белом бюстгальтере…
На этой крыше Таня провела немало летних вечеров.
С нее открывался прекрасный вид на набережную реки Преголя, исторический остров Кнайпхоф, небоскребы Куршской косы.
Именно там, на крыше, Таня годами постигала бархатный шарм летних ночей и чистую прелесть одиночества.
Существенным преимуществом крыши было то, что на ней никогда никто не появлялся. Даже Карлсон.
Собственно, находиться там без особого разрешения комендантши было категорически запрещено.
Тане помогла счастливая случайность. Однажды один из рабочих бригады, производившей на крыше ремонт антенн, оставил Тане, которая жила в самой ближней к выходу на крышу комнате восемнадцатого этажа, ключ для своего товарища, отлучившегося за пивом. Товарищ ходил за пивом трое суток. Таня не удержалась и сняла с ключа дубль.
Благодаря заветному и абсолютно противозаконному ключу Таня стала единоличной владелицей этого ничейного, продуваемого всеми балтийскими ветрами пространства.
Именно там, на крыше, она познакомилась с мокрым зверем Кенигсбергом по‑настоящему близко. Он раскрывал ей свои тайны, рассказывал свои истории. А она, как сейчас, доверяла ему свои.
– Ну что же это такое, а? Что за ерунда с этим Мирославом? Права, наверное, Тамила. Бросить его к чертовой матери – и дело с концом! А что же с ним еще можно делать? Что? У него же свобода! У него творчество, блин… Ну почему так получается – у Тамилки все в порядке, у Любы – тоже… А у меня… Может быть, я вообще какой‑то урод?
Таня в сердцах сплюнула, щелкнула зажигалкой и прикурила четвертую сигарету. От сигарет немного кружилась голова, но ей это даже нравилось.
– Или вот, допустим, судьба… Может быть, лучше вообще домой уехать? На Екатерину. Может, мне здесь просто не место? – спрашивала Таня, обращая свои вопросы ни много ни мало к мокрому зверю, чье незримое присутствие она ощущала всей поверхностью своей кожи. – Нет, правда, должен же быть какой‑то ответ? Какое‑то решение? Что мне делать теперь, а?
Колючий ночной ветер играл платиновыми прядями ее волос и лениво посвистывал в вентиляционных решетках. И Тане вдруг совершенно явственно показалось, что, если она сейчас подойдет ближе к краю, к границе плотной, живой тишины сумерек, которые простирались от носков ее туфель и до самого Куршского залива, она сможет услышать ответ мокрого зверя. Негромкий, понятный ответ.
Она подойдет, она не боится…
Таня забралась на полуметровой ширины бетонный бортик, который ограничивал крышу. И сделала по нему несколько неуверенных шагов.
Дальше она пошла смелее, мерно цокая каблучками и по‑прежнему совершенно не чувствуя страха.
Таня почти не смотрела под ноги, ведь бортик был удобным, ровным. Оступиться и упасть вниз? Нет, с ней такого не произойдет никогда. Мокрый зверь Кенигсберг проследит за тем, чтобы такого не случилось.
В правой руке дымилась сигарета. Время от времени Таня подносила ее к губам и делала неглубокую затяжку – чтобы огонек не погас.
Дойдя до западного края крыши, она остановилась, пораженная великолепным зрелищем: густой туман, наползавший со стороны моря, пожирал город. Одна за другой исчезали крыши, опоры линий электропередач, мосты. И Тане явственно представилось, что стоит она вовсе не на крыше, но на капитанском мостике древней каравеллы, которая, рассекая невесомые белесые волны, мчится из ничто в никуда. А мокрый зверь Кенигсберг улыбается ей из глубин этого дикого моря своей неласковой, но мудрой улыбкой.
Сколько она простояла вот так, на краю бортика, с затуманенным видением взором, с погасшей сигаретой в руке – пять минут, пятнадцать или пятьдесят, – Таня точно не помнила.
Но наверняка простояла бы еще долго, если бы за спиной у нее не раздался хорошо поставленный мужской баритон.
– Вы совершите огромную ошибку, если сделаете это. – Таня медленно обернулась.
В двух метрах от нее, возле антенной опоры, стоял лысоватый человек в белом халате. В руке он сжимал ручку белого саквояжа с красным крестом на боку. Он дружелюбно улыбался Тане, но глаза его казались озабоченными и усталыми.
– А что я вообще должна сделать? – спросила Таня рассеянно.
– Насколько я понимаю, вы собираетесь сделать последний шаг…
– Какой еще последний шаг?
– В вашем возрасте такое случается… Каждая ошибка кажется непоправимой. Каждая неудача – трагедией. Каждая любовь – роковой… Когда вы повзрослеете, вы поймете…
– Да что я должна понять? – Таня все еще недоумевала. Что делает усталый доктор на крыше? Где он взял ключ?
Что за лица мелькают там, возле выхода на лестницу?
– Вы поймете, что этот шаг, который вы решили сделать, – он… он… – Доктор щелкнул пальцами, подыскивая звучное словцо. – В общем, вы когда‑нибудь сами посмеетесь над этим!
– Да над чем, по‑вашему, я должна посмеяться? – Таня достала из пачки сигарету и старательно ее раскурила. – Над тем, что меня не берут в аспирантуру? Над тем, что мне негде жить? Или, может, над тем, что мой, с позволения сказать, любимый изменяет мне с каждой юбкой? Это мелочи, по‑вашему? Анекдот?
– Я не говорил, что анекдот. Я просто хочу объяснить вам, что самоубийство – это не выход.
– Самоубийство? – Таня наконец сообразила, в чем дело, а когда сообразила, то неудержимо рассмеялась.
Впрочем, ее хохот быстро перешел в глубокий надсадный кашель. «Ява‑200» оказалась не лучшим выбором для начинающей курильщицы. Доктор исподволь следил за каждым движением девушки со странной смесью тревоги и безразличия во взгляде.
– Поверьте, вы не первая, кому я говорю все эти вещи, – сказал он. И впрямь было в его словах что‑то заученное. Словно обладатель баритона произносил их в десятитысячный раз. Как Воздвиженский – свои признания в любви.
– А все предыдущие… ну те, кому вы это говорили, конечно же, разбились об асфальт! Их мозги отмывали с тротуара ни в чем не повинные роботы‑уборщики! И от этих мозгов их желтые мочалки делались серо‑красными. Правильно? – Таня озорно подмигнула доктору.
– Вы меня неправильно поняли, мадемуазель… Я, в сущности, не об этом…
– Короче, вы пришли, чтобы спасти меня. Так?
– Я лично не употреблял бы таких красивых слов, но…
– В таком случае считайте, что вы меня спасли! – С этими словами Таня легко спрыгнула с бортика и, бросив ошарашенному доктору «спасибо вам огромное!», широким шагом направилась к будке, в которой находилась дверь на крышу.
Никто из собравшейся у лестницы толпы, состоявшей по преимуществу из соседей Тани по общежитию, не ожидал такого поворота событий.
Все были уверены: беседа знаменитого психотерапевта, ведущего передачи «Не сдавайся!» Василия Пригожина с отчаявшейся девушкой Таней, стоящей у последней черты, еще только началась.
Девушка и доктор будут щекотать друг другу нервы всем на радость, девушка начнет плакать и бросать в лицо миру горькие истины, она откроет доктору все свои секреты – перед тем, как спуститься в объятия своего спасителя… А потом все это, старательно заснятое скрытой камерой (она находится в саквояже Пригожина), покажут на всю Россию в очередном выпуске «Не сдавайся!» в самое престижное эфирное время…
Таня торопливо прошествовала сквозь расступившуюся толпу, но никто не проронил ни слова.
Даже язвительная комендантша тетя Клава промолчала.

Той же ночью Таня Ланина собрала все свои вещи и переехала к Тамиле.
Квартирный вопрос был решен Тамилой еще год назад. Зачисленная в труппу Театра оперы и балета по окончании училища Тамила жила не по средствам: снимала себе трехкомнатку в самом центре.
В отличие от Мирослава Тамила сразу предложила Тане остаться. И не на недельку. Навсегда.
– А что? Одна комната тебе, другая – мне. Гостиная – общая… Нам же обоим платить легче будет!
– А как же твоя личная жизнь? – тихо спросила Таня. – Я же буду тебе мешать, наверное…
– Да ну ее в баню, эту личную жизнь, – вздохнула Тамила. – Надоело. Буду лучше в солистки пробиваться, глядишь, и до Императорского балета дорасту… А то с этой личной жизнью так и просижу до пенсии в кордебалете.
Таня не нашла что возразить подруге. Перемена в Тамилиных настроениях была ей внове. Впрочем, не сказать, чтобы эта перемена Тане не нравилась.
– Будем с тобой тут, как две старые девы… Век вековать, – драматически прогундосила Тамила, и обе девушки залились хохотом.
То ли переезд помог, то ли беседа с мокрым зверем на крыше оказала на Танины раны целебное воздействие, но после той сумбурной ночи дела у нее начали налаживаться.

С Таней связался доктор ксенологических наук Башкирцев, заведующий сектором полевых исследований в КНИИК им. Ю. Кнорозова.
– Я почитал вашу дипломную работу, Татьяна Ивановна. Проконсультировался с Шаровцевым. Что и говорить, рекомендации у вас наилучшие. – Башкирцев сделал тяжеловесную паузу.
Таня внутренне напряглась. По ее наблюдениям, люди начинают разговор с похвал в основном для того, чтобы приготовить собеседника к горькой пилюле. «Рекомендации у вас наилучшие, но…  Но у нас, к сожалению, нет ни одной свободной ставки… Но у нас переучет… Но у нас в квартире газ…»
На этот раз Таня ошиблась – «но» так и не прозвучало.
– Вы нам подходите, Татьяна Ивановна, – подытожил Башкирцев. – Пока у нас имеется свободная ставка лаборантки. Но, возможно, через полгода откроется аспирантская вакансия. Опять же, мы много ездим… Как вы насчет экспедиций?
– Экспедиций? Э‑э‑э… экспедиции… это… м‑м– м… моя мечта!
– В таком случае оформляйтесь. С понедельника можете приступать.
В «Лопате» не все было гладко. Женская часть коллектива заклеймила Таню задавакой. Мужская – недотрогой. И все же в состав экспедиции, которая отправлялась на планету Вешняя, Таню все‑таки зачислили. Разве не об этом она мечтала, впервые ступив в свежий археологический раскоп на Екатерининских курганах?

Глава 9
Ненавидеть ложь и держаться правды

Март, 2622 г. 
Новгород Златовратный 
Планета Большой Муром, система Лады 

Нас – меня и прочих освобожденных из вражеского плена потенциальных пассажиров транспорта «Камчадал» – поселили в гостинице с лесным названием «Три медведя».
Потерянные, словно бы немного пьяные, мы стояли у входа, ожидая офицера с нашими документами.
Дело вот в чем: «Камчадал», военфлотский транспорт, привез сюда, на нейтральную территорию, пленных конкордианских заотаров. Согласно условиям обмена, они возвращались в лоно Великой Конкордии уже на своем транспорте (напоминаю: бывший наш «Сухуми»).
Что и случилось: заотары сели в «Сухуми» и – тю‑тю.
А мы бы и рады «тю‑тю», мы бы с милой душой… Но при предотлетном осмотре нашего «Камчадала» обнаружились свежие микротрещины в силовом наборе пилонов. С такими дефектами можно благополучно летать год, два, пять. Но можно и долетаться, причем при первом же нештатном маневре. А в военное время каждый второй маневр – нештатный…
Так «Камчадал» оказался в доке, а мы – не у дел.
Я курил тридцатую за день сигарету, размышляя о том, что ведь наверняка гостиница поименована так в честь бессмертной картины Ивана Шишкина.
И, выпуская сизый дымок местных муромских сигарет «Табачные» (были еще «Чабрецовые» и «Луговые»), улыбался, предвкушая встречу с очередной голографической копией шишкинского шедевра. Кстати, я уже давно заметил: хотя всякий российский школьник, по идее, должен знать, что сей живописный шедевр называется «Утро в сосновом бору», на деле в памяти народной знаменитое полотно навечно осело как «Три медведя». Надо думать, по аналогии с «Тремя богатырями».
Впрочем – и это выяснилось совсем скоро, – хозяева гостиницы вовсе не имели в виду Ивана Шишкина.
О том, кто такой Шишкин, они, похоже, вообще не подозревали.
Они имели в виду то, что имели, – трех мишек.
Их буро‑коричневые, зубастые, чуток поеденные молью чучела – двое маленьких ластятся к мамке – стояли в холле неподалеку от регистрационной панели.
И, если бросить монету в специальную щель (такая монета на Большом Муроме называлась «полдензи» или «полушка»), гулко выли и глупо сучили лапами, изображая игривость.
Гостиница была недорогой и вдобавок «детской».
Раньше здесь жили в основном школьники‑экскурсанты, которых заботливые Мариванны привозили на каникулы с Земли. Чтобы, значит, посмотрели, как оно в жизни бывает. Чтобы узнали, какова она, настоящая  русская экзотика.
Детские экскурсии на Большой Муром больше не летали. Не до самоваров стало Мариваннам. Да и билеты подорожали сразу в двадцать раз, ведь на линии осталась только пара муромских пассажирских звездолетов – небольших, изношенных.
Специализированная гостиница с тех пор пустовала. Тут бы кстати было написать, что хозяева «Трех медведей» терпели колоссальные убытки и в отчаянии выли на луну, но нет: гостиница принадлежала городской общине, а общине, как это часто бывает, «все равно».
Гостиница стояла пустой, когда подвернулись мы. И общинное вече Новгорода Златовратного постановило: для братских солдат и офицеров площадей не жалко.
Гостиница была детской, поэтому в каждом номере стояло по три кровати – чтобы детям было кого мазать ночью зубной пастой.
Кровати были узкими и короткими – нам, взрослым, по колено. Мы с Ходеманном и Покрасом предпочитали спать на полу, расстелив куцые полосатые матрасы.

Большой Муром казался совершенно безумным. Сарафаны и кокошники в витринах универмагов, роботы‑коробейники продают орешки и сбитень, по улицам снуют машины, расписанные под хохлому… Впрочем, к безумию тоже можно привыкнуть.
Я, например, привык.
Я уже не переспрашивал, когда грудастая горничная Прасковья за глаза величала чернокожего лейтенанта Хиггинса «черным мурином».
Я послушно крестился на образа, которые имелись в каждой жилой комнате (в нашей тоже – картонные, в окладах из золоченой фольги).
Я знал, что «обаятельный» здесь означает «способный наводить порчу».
Я даже начал называть терро «деньгой», занавески на окнах – «гарденами», а перекресток – «росстанью», как это было принято здесь, среди людей, объятых по самую крышу ретроспективной эволюцией.
Поначалу я, правда, боялся, что скоро и сам надену косоворотку и начну лопотать на старорусский лад. Но потом бояться перестал. Какой смысл?
Ходеманна, судя по всему, беспокоили те же проблемы. Безумие. Пустота внутри. Неопределенность будущего.
– Шайсе, камрад Саша! Ждание есть наиболее плохой случай. От ждания делается плохо в голове. Мысли подлетают в небо. Как у нездоровых! Ненужно высоко подлетают! Прямо к Бог! Поэтому надо, как это вы, русские, говорить, – приземляться! – рассуждал Людгер.
– Куда приземляться?
– Не куда приземляться! Чем  приземляться! – таинственно откликался он.
– И чем ты предлагаешь приземляться? – настороженно спрашивал я. Психов я навидался с начала года – мама не горюй!
– Чем? Пивом. Водкой. Или напитком, как в такой бутылке!
– А‑а, ты хочешь сказать, что нужно заземляться? – с облегчением вздыхал я.
– Разницы нет! – бодро отвечал Людгер, прихлебывая тридцатипятиградусную брагу «Особая». – Станешь со мной заземляться, Саша? – И он подмигивал мне со своего матраса.
– Спиться можно с такими заземлениями, – бурчал в ответ я и отворачивался к стене.
С Ходеманном и Покрасом я не пил. Вот не пил из принципа! Задолбали меня все эти пораженческие разговоры. Про «серьезность положения», «дурдом этот муромский», а равно и экзистенциально‑стратегические обобщения вроде «пока мы тут ваньку валяем, наши Москву небось сдают»…
И с другими обитателями «Трех медведей» я не пил тоже. Лень было в сотый раз пересказывать подробности своего героического «побега» и выслушивать в качестве алаверды высосанные из пальца подробности их лагерных подвигов.
Тем не менее по вечерам я приходил в наш номер 329 навеселе.
Дело в том, что каждое утро я отправлялся играть в шахматы с Тылтынем. За шахматами Тылтынь пил коньяк из бокала с тонкой, как у опенка, ножкой. Пить в одиночку Тылтыню не позволяла Кормчая. А отказывать адмиралу Кормчая не позволяла мне…
После визита к Тылтыню, который полюбил меня как родного сына (или, возможно, внука?), я шел на перекличку – она проводилась по армейским меркам беспрецедентно поздно, в полдень.
Потом – на обед.
Кормили, кстати, отменно: студни, щи с головизной, расстегаи и омлеты с копченой грудинкой, говядина духовая и панированное филе дикой утки, мозги жареные и даже моя любимая печень по‑строгановски, не говоря уже о языках и потрошках в белом вине, о щуках в молоке, запеканках и душистых зразах, о биточках, нежных шанежках, рассыпчатых сытных кашах, тягучих киселях, компотах, квасах, морсах и икре.
После бесконечных клонских кебабов все это казалось дивным сном изголодавшегося гурмана…
А после обеда, когда «Три медведя» погружались в табакокурение и пересуды, я убегал в трактир «Царская охота».
Трактир был довольно дорогим. Ходили туда по преимуществу муромцы «с понятиями» и, кстати, с деньгами.
За соседними столиками сговаривались купцы, праздновали юбилеи работные люди и развлекали своих полюбовниц с чудными именами старые ловеласы.
В моих лейтенантских глазах у трактира «Царская охота» были два неоспоримых преимущества.
Первое: он находился на приемлемом расстоянии от «Трех медведей». Это значит, не настолько близко, чтобы кто‑то из наших мог ненароком туда заскочить. И не настолько далеко, чтобы походы туда‑обратно превращались в настоящее дерзновение.
Вторым же преимуществом было наличие в «Царской охоте» отдельных двухместных кабинок, отгороженных от общего зала шелковыми «гарденами» с вышитыми на них васильками.
Одну такую кабинку – естественно, крайнюю, – и облюбовал для себя лейтенант Александр Пушкин. То есть я.
Там‑то, со стаканом, в котором плескался облепиховый морс пополам с водкой, настоянной на березовых почках, я и сидел, наблюдая, как улепетывают минуты и часы. Положив ноги на стол, застеленный накрахмаленной до хруста скатертью.
Я слушал «наше диско» – странный стиль, бывший на Большом Муроме в особом почете; его легче всего представить, мысленно наложив «эй, ухнем» на попсовые умцы‑умцы.
Я курил. И, отодвинув указательным пальцем занавеску, вяло следил за перемещениями официантки Забавы – пышной, русоволосой, румяной, представляя себе невесть что.
А потом я оставлял Забаве щедрые чаевые и спешил к вечернему построению. За построением следовал ужин. А там уже – и на боковую…
В таком режиме я прожил шесть дней. Которые показались мне почти такими же долгими, как шесть месяцев.
На седьмой день по «Трем медведям» поползли слухи, что «Камчадал» уже подлатали, и я нутром почуял: грядут перемены. Или по крайней мере новости.
Я оказался прав.
Было около пяти часов дня. Народу в трактире все прибывало. Я лакомился кедровыми орешками, запивая их отменным ревеневым квасом.
В центре стола стояло ведерко со льдом, в нем потел графин с водкой.
Рядом с ведерком поблескивала в свете ламп одинокая хрустальная стопка. На тарелке рыжели жаренные в тесте яблоки – самая дешевая закуска в меню.
Занавеска с васильками была наглухо задернута. Вчера простодушная Забава, видимо, подустав от моих многозначительных взглядов, объявила мне, что у нее имеется муж и «титешний» ребенок (что на местном наречии означало – грудной). Чтобы я, значит, планов на нее не строил. И из‑за занавески тяжелой ее пробежкой любоваться не смел.
– Какие вопросы, Забава! – пожал плечами я. – Я же чисто платонически…
Но наблюдать за ней я перестал. Зачем смущать замужнюю женщину?
Поэтому, когда из‑за занавески раздался медовый голос Забавы: «Сударь, к вам можно?», я, признаюсь, опешил.
«Неужто сейчас скажет, что насчет ребенка и мужа мне приврала, чтобы цену себе набить?»
Я вздохнул. Настроения на «всякое такое» у меня не было совершенно.
– Заходи, – устало сказал я, не поворачивая головы. Я даже ноги со стола убрать не соизволил – что она, меня с ногами на столе не видела?
Но вместо пышногрудой Забавы в цветастом сарафане в мою кабинку зашла другая девушка.
Худая, с бледными впалыми щеками, большеглазая. В длинном, до пят, платье из струящегося черного шелка.
На тяжелых косах девушки лежал сиреневый шарф.
Девушка безмолвно всплеснула руками – звякнули золотые браслеты на запястьях. Она быстро поднялась по двум ступенькам и уселась на диванчик напротив меня, предварительно разгладив юбку под своим худым (по муромским стандартам) задиком.
Впрочем, даже эта элегантная деталь не была способна замаскировать прагматическую точность каждого движения вошедшей.
О, как хорошо я знал эту «фирменную» грацию! Так двигалась ротмистр Хвови Аноширван, медсестры в госпитале, все клонские женщины‑офицеры…
Кабинку затопил сладкий аромат засыпающей розы – любимый аромат женщин Великой Конкордии. И что только они в нем находят?
Первая мысль, зарегистрированная моим, изрядно затуманенным парами алкоголя мозгом, была прямой, как лезвие опасной бритвы.
«Мы проиграли войну. И эта женщина сейчас снова заберет меня в концлагерь».
Я вскочил – как будто пружина во мне распрямилась. Сползла с моих ног и шлепнулась на пол тарелка с кедровыми орешками – к счастью, деревянная. Я попятился. Будь у меня пистолет…
Впрочем, пистолета у меня не было.
– Саша, что с тобой? – всхлипнула девушка.
– Со мной? – переспросил я, с трудом наводя резкость. – Со мной – ничего.
– Но у тебя такое лицо… Такое лицо! – Девушка прижала руки к груди в интернациональном жесте отчаяния.
И только тогда до меня дошло – передо мной не просто девушка в черном шелковом платье.
Передо мной не просто конкордианский офицер.
Передо мной Риши Ар. Подруга и соперница моей погибшей невесты. Свидетельница ее гибели. И какие дэвы принесли ее в Новгород Златовратный?
– Встань на путь солнца, Александр! – поприветствовала меня Риши.

Пожалуй, на то, чтобы научиться не  вспоминать последние минуты на яхте «Яуза», я потратил столько же душевных сил, сколько некогда ушло у меня на то, чтобы научиться пилотировать истребитель. А это довольно много.
Может быть, меня можно назвать трусом.
Но трусом я себя не считаю.
Я обычный, без пяти минут – «средний». Будучи таким, нелегко вспоминать о том, как умирает девушка, которую ты любил и звал замуж. Потому что в смерти – даже на войне – нет ничего «обычного» и «среднего».
Исса умерла быстро. Торпеда ВТ‑500, выпущенная нашим фрегатом «Норовистый», вошла в яхту с кормы. Не взорвавшись, она прошла через весь звездолет почти точно по главной оси и развалилась на куски в каюте для отдыха пилотской смены. Поток крупных осколков пробил переборку и прошел через весь ходовой мостик.
Исса почти не мучилась. Но видение раскинувшей руки девушки в окровавленном скафандре, судорожно хватающей последние в своей жизни глотки воздуха ртом, который вместе с головой находится в полутора метрах от туловища, – это видение неделю за неделей доводило меня до безумия.
Я не вспоминал это, нет. Но это  вспоминалось само, контрабандой просачивалось в мои сны, водило сумасшедшие хороводы в моем подсознании.
«Почему ты не спас меня, Александр?» – спрашивала Исса в моих кошмарах.
«Ты видишь, что твои друзья со мной сделали?» – укоряла меня она. А я лишь мычал невнятицу ей в ответ.
А вот о Риши – о Риши я, бывало, вспоминал, и сознательно. Ведь она выжила.
Однако вопросы «где она?» и «что с ней?» я старался задавать себе пореже (исключая разговор с Ферваном). К чему их задавать? И уж конечно, мысль о том, чтобы связаться с ней, в мою голову не забредала. Во‑первых, Риши была и оставалась вражеским офицером. А во‑вторых…
– Ты не ждал меня, Александр? – спросила Риши, пожирая меня своими бездонными черными глазами.
– Ну… если честно… то… не ждал, – проворчал я, закуривая.
– Я понимаю, тебе тяжело меня видеть… После всего, что произошло.
– Ты очень проницательная девушка, Риши. – В моем голосе звучала издевка.
– Но, понимаешь, я подумала, что… – Риши спрятала глаза. – Может быть, мне уйти?
Каюсь, сначала я хотел сказать «уходи». Кадет Северной Военно‑Космической Академии Александр Пушкин наверняка так и сказал бы. Но военнопленный Саша Пушкин после охоты на курицу в аномальных степях планеты Глагол начал смотреть на вещи шире. И жизненный принцип пилота Фраймана (тоже, кстати, покойного) – «все похрен в этом лучшем из миров» – Саша Пушкин проработал на собственной шкуре. В общем, этот второй Саша Пушкин нашел в себе силы улыбнуться.
– Не нужно уходить, Иришка. Лучше оставайся. Раз уж пришла…
Риши с облегчением вздохнула. Еще бы – проделать такой путь, чтобы получить от ворот поворот! Кстати, о пути. Одна мысль просто‑таки не давала мне покоя.
– Послушай, Риши, – я перешел на полушепот, – я понимаю, Большой Муром – нейтральная территория. И все же… Мы с тобой – офицеры армий, которые ведут беспощадную войну. Бог с ним, с моим замечательным начальством… Меня беспокоит другое: как посмотрит на нашу встречу твое? Ты, конечно, в увольнении. Но ведь офицер и в увольнении не имеет права…
– Я больше не офицер, – упавшим голосом оборвала меня Риши.
– Ах, ну да… – Я хлопнул себя ладонью по лбу. – Ферван Мадарасп говорил мне, что тебя разжаловали в сержанты. И перебросили на должность инструктора «Атурана»… Правильно?
– Ферван? Ферван Мадарасп?
– Ты с ним знакома?
– Знакома. – Риши кивнула. – Была знакома. Несколько лет назад. Низкий человек…
«Скотина еще та!» – мысленно согласился я.
– Постой? Ты сказала – «несколько лет назад»? Но Ферван говорил, что видел тебя совсем недавно! Еще приветы мне от тебя передавал…
– Он лгал! – Риши гневно сверкнула глазами.
– Значит, ты не передавала мне приветов?
– Я скорее лишила бы себя жизни, чем передала тебе что‑либо через человека, подобного Фервану Мадараспу!
– Но в таком случае откуда он знает, что ты стала инструктором «Атурана»?
– Я никогда не согласилась бы на должность инструктора, Александр, – нахмурилась Риши. – Тем более – у егерей. Не забывай: я настоящий  пехлеван, из старинного рода! А не эти выскочки, чьи родители были произведены из демов!
– Так, значит, тебя не разжаловали по результатом расшифровки черного ящика с «Яузы»?
– Меня? Разжаловали? Напротив! Мне даже предлагали повышение в должности! Но я отказалась. Черный ящик с «Яузы» вообще не нашли… Что не сгорело в атмосфере, утонуло в океане Фелиции.
«А‑а… Вот в чем дело! Значит, Риши крупно повезло! Едва ли ее стали бы повышать, если бы услышали наши с ней разговорчики… Ну да какое это теперь имеет значение?»
– Выходит, ты ушла из армии?
Риши сдержанно кивнула. Эстет, все еще живущий в моей душе, мимоходом отметил, что гнев очень идет Иришке. Когда она сердится, ее лицо обретает какую‑то бесконечно притягательную живость.
– Просто так взяла – и ушла? В военное время? – Я был удивлен. – А как же Родина?
– Родина сейчас сильна как никогда. Моя помощь ей уже не требуется. Вдобавок у меня уважительная причина.
– Причина?
Риши посмотрела на меня грустными глазами.
– Ранение, Александр. Я же была ранена, ты помнишь?
Конечно, я помнил. Точнее, вспомнил только что.
– Да… Переломы… Кажется, сотрясение мозга, да? – Несмотря на все старания, соображал я по‑прежнему плохо. Попробуй‑ка посоображай после этой муромской водки на березовых почках. Градус вроде бы тот же, что у нашей, земной «Столичной». А эффект– термоядерный…
– И сотрясение тоже. Осколок порвал мне грудь. Рана была вот такой. – Разведенными указательным и большим пальцами Риши показала, какой именно. – Едва заклеили.
– Но теперь ведь все в порядке?
– Теперь все в порядке, – эхом повторила Риши. – За исключением того, что теперь у меня правое легкое – клон…
– Гм… Значит, Ферван солгал?
– Думаю, он способен на это, – отозвалась Риши.
«Да он вообще способный парень, – подумал я. – Только зачем ему было это вранье? Чтобы втереться ко мне в доверие? Чтобы облегчить вербовку в ДОА?» Тема была интересной. Но несвоевременной.
Занавеска отошла в сторону. Показалась румяная мордашка Забавы. Глаза официантки лучились плохо скрываемым любопытством.
– Чего‑нибудь желаете? – спросила она. Я вопросительно посмотрел на Риши.
– Я бы выпила… Например, водки.
«А Риши времени зря не теряет. В «Чахре», помнится, крепче сухого вина ничего не употребляла».
– Прекрасно. Значит, еще одну стопочку, – подытожил я.
– Закуски не надо, – добавила Риши. Мы выпили за встречу.
Но легче нам от этого не стало. Наоборот, водка лишь усугубила неловкость. Впрочем, если бы спиртное и впрямь снимало все проблемы в общении с Другим,  как обещает знаменитая водочная реклама с пляшущим зеленым осьминожиком, Великораса уже давно превратилась бы в Расу Галактических Алкоголиков. Ведь что, если так подумать, представляет собой война? Не что иное, как энергичную попытку наладить беспроблемное общение. Хоть бы и ценой уничтожения собеседника.
Мы с Иришкой сидели молча. И друг на друга не глядели.
Я думал о том, что вроде бы знакомы мы совсем недолго – около года. А кажется – всю жизнь. Я вспоминал «Чахру», кадета Пушкина, прошедшего боевое крещение на Наотаре и от этого крещения совершенно охреневшего. И двух улыбчивых девушек‑офицеров Иссу и Риши, которые распевали свои клонские песни про ордена, которые дают «не за курорты», прямо на солнечном пляже. Мы сидели в кино, мы ходили на танцы, лопали мороженое и любовались бархатными звездами… Я признавался в любви Иссе, а Риши признавалась в любви мне. Ну а Коля Самохвальский блистал своей невероятной эрудицией… Коля‑Коля, ты‑то хоть жив? Было ли это все на самом деле, а может, просто пригрезилось мне, а?
Возможно, Риши думала о том же самом.
По крайней мере то, что сделала она спустя минуту, можно было принять за попытку ответить на вопрос: «А было ли?»
– Вот, кстати, я тут привезла одну вещь, – сказала она и принялась рыться в своей просторной, неженской какой‑то сумке на широком кожаном ремне. – Вот!
Риши протянула мне бумагу, густо залепленную радужными печатями.
Бумага выглядела очень официально. Бумага была клонской. И каракули на ней были типично клонскими – грозными, как кольца бесконечного питона‑людоеда.
– Что это?
– Из Комитета по Делам Личности.
Название показалось мне смутно знакомым, вдобавок – каким‑то образом связанным с Иссой. Моя душа насторожилась, сжалась вся, словно морская свинка, в розовую попу которой – с целью эксперимента – вот прямо сейчас пытливый школьник вставит электрод…
– Комитета? – переспросил я, рассеянно разглядывая бумагу. – Извини, но здесь написано по‑вашему. Ни черта не разберу.
– Ох, конечно же! Сейчас. После Х‑перехода я совершенно бестолковая! – Смуглые щеки Риши залились краской. – Сейчас переведу.
Она вскочила со своего места, села рядом со мной, положила на свои колени бумагу и монотонным голосом судебного заседателя прочла:
– Сим удостоверяется, что заявление о вступлении в брак, поданное в Комитет гражданином Российской Директории ОН Александром Ричардовичем Пушкиным и гражданкой Великой Конкордии Иссой Нади Дипак Гор за номером таким‑то от такого‑то числа считается недействительным в связи с убылью последней.
«Вот, оказывается, сколько у Иссы было имен… И какая‑то Нади… И какая‑то Дипак… Как я только раньше всего этого не знал?»
– С убылью? – кисло спросил я.
– Да, здесь так написано… Может быть, я не совсем правильно перевела, – замялась Риши. – Но ты, наверное, понимаешь, что здесь имеется в виду смерть.
– Я понимаю, что смерть. Просто слово какое отвратительное – «убыль».
«А впрочем, чего тут отвратительного, если разобраться? Была Исса Гор на этом свете. И убыла. На тот».
– И подпись, – продолжала Риши, проведя пальцем по самой нижней строке. – Заместитель председателя Комитета Гривасп Курдсикх.
– Спасибо, Риши, – одними губами сказал я.
– Не за что, – как ни в чем не бывало отвечала она. Странное дело, но Риши либо не понимала, что каждое напоминание о погибшей Иссе заставляет мою душу сжиматься от боли, либо не хотела этого понимать, либо… Либо все она понимала. Но считала, что доставлять мне эту боль – ее непосредственная обязанность. А может, все дело в том, что пехлеванов и заотаров с младых ногтей учат относиться к душевной боли как к Учителю, который ведет их сквозь тьму невежества к Знанию – по крайней мере так объяснял Кирдэр. И тогда получается, что Риши вовсе не мучила меня. Но учила… Эх, учительница первая моя, Риши Батьковна!
– Это тебе. – Риши положила бумагу мне на колени. – Теперь ты совсем свободен. Можешь найти себе другую девушку. И жениться на ней.
– В общем, мне еще с «Яузы» очевидно, что я свободен. – Свои слова я сопроводил горькой усмешкой. – Но только вот незадача: девушки нет, жениться мне не хочется… И вообще… Война!
Наконец в крупных миндалевидных глазах Риши засветилось что‑то похожее на неподдельное человеческое сострадание. Она положила свою белую, хрупкую руку на мою волосатую, немытую ручищу. И, кротко вздохнув, умолкла.
Признаться, этот ее жест мне понравился. Была в нем какая‑то материнская, особенная нежность. А может быть, и не материнская нежность там была?
Мою голову посетила очередная догадка.
«А вдруг она приехала сюда и привезла эту бумагу потому, что рассчитывает меня на себе женить? Мало ли что у нее в голове? Ведь это она, Риши, кричала тогда, на «Яузе», что заставит себя полюбить? Может быть, час настал, и вот прямо сейчас меня начнут заставлять?»
Видимо, душевная смута явственно прочитывалась на моем лице. Риши плавно сняла свою руку с моей и сказала:
– Только ты не подумай, Александр, что я хочу осквернить память Иссы. Я ничего от тебя не требую. И, очень тебя прошу, забудь все, что я тебе тогда говорила.
– Тогда – это когда?
– И у фонтана, и в зале ожидания, в космопорте имени Труда. И на «Яузе» тоже.
– То есть ты меня больше не любишь? Гм… За это нужно выпить! – Я приобнял Риши за плечи. Но она отстранила мою руку. Мягко, но решительно.
– Нет. Я по‑прежнему люблю тебя, Александр, – сказала Риши без тени улыбки.
– Значит, выпить нужно за это! – буркнул я и потянулся к графину.
Но Риши накрыла свою стопку ладонью – мол, с меня хватит. Этому жесту, и это я помнил совершенно отчетливо, научил ее Коля Самохвальский тысячу лет назад.
– Что ж, тогда я выпью за все это сам. – Я быстро наполнил свою стопку и тут же, вполне по‑хамски, опрокинул ее. Впился зубами в яблоко, запеченное в хрустящем тесте.
– Да, я люблю тебя. И буду любить всегда. Но… – Хрум‑хрум…
– Но… У меня есть жених. Его зовут Римуш. Он пехлеван. Врач.
Я едва не поперхнулся. Риши всегда знала, чем меня удивить. И, честное слово, я был удивлен! Почти так же сильно, как когда ожили камушки Злочева!
– И давно это?
– Что?
– И давно у тебя… э‑э‑э… жених?
– Больше месяца. Мы познакомились в госпитале, куда я попала после «Яузы».
– Классика жанра, – проворчал я с набитым ртом. – Только в фильмах обычно бывает наоборот. Он – ранен. А она – его лечит. Но вы с Иссой всегда были оригиналками.
– Ты ревнуешь? – спокойно спросила Риши.
Я задумался. Странное дело: сказать «да» у меня не поворачивался язык. И все же какой‑то укол, ну, может быть, крохотный укольчик в самую сокровенную часть моей души я после слов Риши ощутил. Может, не в нежных чувствах к Риши здесь было дело. А в инстинкте собственника – ведь мысленно я уже считал Риши «своей». Ну, не то чтобы совсем уж своей… Скорее «потенциально своей». По крайней мере в тысячу крат более своей, чем официантку Забаву.
– Ты не ответил, – настаивала Риши.
– Тебе важно узнать ответ на этот вопрос? – спросил я, про себя отмечая, что говорю сейчас как хрестоматийный пехлеван. Определенно, лагерь если и не преобразил меня духовно – как мечталось его устроителям, – то по крайней мере приобщил к клонской риторике.
– Да.
– А что этот ответ изменит?
– Ничего.
– То есть… даже если я скажу сейчас, что люблю тебя до безумия, ты все равно выйдешь замуж за своего доктора Пилюлькина?
– Не поняла последнего слова… И переводчик не берет… Пи… Пилю? Как ты сказал? – Риши наморщила лоб и легонько стукнула по горошине в ухе ногтем указательного пальца.
– Пилюлькина, – подсказал я. – Но это не важно. Это просто шутка. Я имел в виду твоего жениха.
– Я в любом случае выйду за Римуша. Мы уже подали заявление в Комитет по Делам Личности. Хочешь покажу? – Риши снова принялась копаться в сумке.
– Не нужно показывать.
– Как хочешь, Александр.
– Так вот: если мой ответ все равно ничего не меняет, я его давать не буду.
– Но почему? – Риши посмотрела на меня с удивлением. – Ведь всем людям хочется знать правду!
– Я не отвечу тебе потому, что сам не знаю эту правду. Понимаешь? Не знаю! – Последние слова я почти проорал.
Из‑за занавески показалась встревоженная мордашка Забавы – вероятно, ее привлекли мои крики. «Прекратите шуметь, не то я позову городового», – читалось в ее глазах.
– Все в порядке, – сказал я Забаве. – Мы просто давно не виделись… У меня эмоциональный всплеск.

Мы – я и Риши – сидели на диванчике в «моей» кабинке трактира «Царская охота». И сообща сходили с ума.
Сначала Риши рыдала, да‑да, у меня на плече. Рыдала тихо, как воспитанная девочка. Время от времени она деликатно сморкалась в свой носовой платок – кстати, такой же черный и шелковый, как ее платье. Шарф Риши сиреневой лужей лежал у моих ног.
Я и не думал ее утешать. Успокаивать – тоже. Зачем?
– Как плохо все получается, Саша! – говорила она.
– Да ладно там, плохо… Нормально получается. Живы – и ладушки…
– Но почему все получается так плохо? – гундосила Риши сквозь слезы.
– Потому что перпендикуляр, – бездумно отвечал я.
– Но почему погибла Исса, а не я?
– Потому что потому…
– Была бы жива Исса, все это было бы не так гадко… А так получается, если бы я тогда не заперлась в рубке, все повернулось бы по‑другому. Исса не погибла бы… Понимаешь, теперь я просто не могу иметь с тобой никаких отношений! Исса стоит у меня перед глазами! Как призрак! Если бы я не была тогда такой дурой, у вас с Иссой был бы шанс на счастье! Или же шанс на счастье был бы у нас с тобой!
– Если бы да кабы во рту выросли грибы… – апатично пробормотал я. На имя «Исса» я установил в своем сознании блок.
– Если бы Исса осталась жива, я никогда не пошла бы на помолвку с Римушем…
– Он тебе не нравится?
– О нет, очень нравится! – Риши так оживилась, что даже слезы в ее глазах просохли. – Он очень смелый человек. И благородный! Он такой образованный! Знает наизусть три тысячи строк классической поэзии!
– Подумать только! – хмыкнул я. – Какой полезный навык!
– Он и сам сочиняет! – воодушевленно продолжала Иришка. Моей иронии она, конечно, не заметила. – Хочешь я тебе почитаю? – И, не дожидаясь моего ответа, она тут же начала декламировать, а переводчик – переводить.

Как сад в ночи, темна моя душа,
Там тишь и безотрадность.
Лишь черные, как смерть, цветы проклятий
Свинцовыми качают головами.

– Не надо! – простонал я.
– Что – «не надо»? – Риши недоуменно на меня посмотрела.
– Про смерть не надо! Тем более – в стихах, – пояснил я. – У меня от стихов едет крыша…
– Как хочешь, – вздохнула Риши.
Кажется, она немного обиделась. Но, признаться, мне было все равно. Я пребывал в Сильно Измененном Состоянии Сознания. Водка, полумрак кабинки – трактир уже перешел на вечернее освещение – эти «сестринские» скользящие прикосновения…
Хоть они и сестринские, но ведь все равно женские, а женщины меня не баловали своим вниманием ого‑го сколько… А тут еще Иришкины волосы, заплетенные в две косы… Правая, ближняя ко мне коса расплелась и теперь черным крылом лежит у меня на предплечье, источая едва уловимый аромат перспиранта, которым обрызгивают подголовники кресел в конкордианских межпланетных лайнерах…
Чем дольше я смотрел на эти волосы, тем дальше уносила меня река моих взбесившихся мыслей. Я думал, например, о том, что волосы у Риши – точь‑в‑точь как у Иссы. Такие же блестящие, шелковые, здоровые, угольно‑черные. И такой же в точности длины. И так же покладисто ложатся, будучи отпущенными из прически на волю. А как же иначе? Ведь Исса – дочь демов, то есть клонов, которые в свою очередь «произошли» от пехлеванов и заотаров вроде Риши. Таким образом, получается, что Исса и Риши – очень близкие родственницы. Может быть, почти такие же близкие, как троюродные сестры.
– Тебе нехорошо? – спросила Риши.
– Мне нехорошо.
– Может быть, тебе нужно выпить холодной воды? – Похоже, Риши поняла мой ответ в том духе, что на меня нашла тошнота и я лелею планы отправиться в сортир обниматься с белым другом.
– Мне нехорошо в метафизическом смысле… Понимаешь?
– А‑а… Ты об этом… Знаешь, мне тоже нехорошо. И Бог мне не помогает. Кажется, что Ахура‑Мазда меня оставил. И не только одну меня. Нас всех…
Нет, это было слишком.
Потому что сам я думал о том же самом.
И при этом знал, что думать об этом нельзя как минимум до конца войны. И был убежден: не думать об этом нужно  – любой ценой. А еще я вспомнил Ходеманна, который тоже признавался, что у него мысли «подлетают в небо, как у нездоровых», подлетают «прямо к Богу». И который, глядя в потолок нашего номера, советовал мне заземляться.
«Хороший совет на самом‑то деле», – подумал я. И сказал:
– Знаешь, мне пора в гостиницу. На построение я, конечно, уже опоздал. Но к отбою я должен успеть обязательно.
– Уже пора? – Риши горестно прикусила губу. Похоже, она собиралась просидеть вот так всю ночь.
– Там уже, наверное, меня хватились. Как бы не случилось неприятностей… Кстати, откуда ты узнала, что я здесь, в «Царской охоте»?
– Мне сказал Святополк Даромирович!
– Тылтынь?
– Да.
– Но откуда ты‑то его знаешь?!
– Святополк Даромирович был почетным председателем Центра Диалога Культур в Хосрове почти двадцать пять лет!
– И что?
– Моя мама была его секретарем…
– Господи! – охнул я.
– …когда он прилетал. Обычно раз в год на месяц. Каждое его появление было для меня праздником. Человек с золотым сердцем, настоящий ашвант.
– Господи, ашвант… – пробормотал я, повторно помянув всуе Творца Сущего.
А что я мог еще сказать? Что «мир тесен»? Или: «У тебя, оказывается, тоже есть мама»?
«Ну а Тылтынь откуда знает, что я здесь?» – хотел спросить я, но не спросил. Не настолько сложен наш мир.
А потом мы долго шли к «Трем медведям» через ночной, почти неосвещенный город – на Большом Муроме, как я заметил, не больно‑то жаловали искусственное освещение. И вовсе не из‑за экономии, а скорее из соображений, как сказал бы Самохвальский, натурфилософских. Люди Большого Мурома считали, что ночью должно быть темно.
Потому что ночью нужно спать. Или в крайнем случае заниматься любовью.
Я разрешил себе приобнять Риши за плечи – нестерпимо хотелось согреть ее озябшее девичье тельце (по ночам в Новгороде Златовратном температура падает сразу градусов на десять‑пятнадцать). Так мы и шли, похожие со стороны на четырехногую, двухголовую сутулую птицу‑марабу.
На ступенях парадного входа в гостиницу было многолюдно. Дым стоял коромыслом, а говор – тот был слышен за квартал.
Среди прочих я сразу узнал Меркулова. Он размахивал бутылкой пива и в своей отрывисто‑пафосной манере что‑то проповедовал. Наверное, рассказывал, как будет бить клонов, когда ему наконец дадут в руки стик или, на хотя бы дубину. Был там, кстати, и Ходеманн – он сидел на ступенях, уронив кудрявую голову на руки. Не иначе как «заземлился» до полного изнеможения.
Мы с Риши остановились на углу возле витрины галантерейной лавки, на границе темноты и света.
– Мне, наверное, дальше не нужно идти? – спросила сообразительная Риши. – Нас может увидеть ваш командир. И получится, что я тебя подвела.
– Дело не в командире. Просто… Понимаешь, все подумают, что ты – моя девушка. Будут завидовать и мучиться. Говорить: «Вот Пушкин счастливый!»
– И что в этом плохого?
– Плохого – ничего. Кроме того, что это неправда. Ты не моя девушка. И Пушкин не больно‑то счастливый.
– Ты верно рассудил, – серьезно покачала головой Риши. – Люди должны ненавидеть ложь и держаться правды.
«Я знаю, – хотел сказать я. – Майор‑воспитатель Кирдэр говорил в точности то же самое».
Риши впилась в меня взглядом – острым, как заточенная спица, отчаянным, болезненно‑преданным. Под взглядом этих глаз остатки хмеля, которые не успели выветриться по дороге, мгновенно с меня слетели. Было что‑то страшное в ее взгляде. Будто мистическим образом не Риши, но все несчастные в любви девушки на меня сейчас глядели. Словно бы всю женскую скорбь Вселенной вобрали в себя ее глаза…
Ее губы больше не произнесли ни единого слова. Да и зачем, если ее глаза стали говорящими?
– Сколько раз мы с тобой уже вот так прощались? – пробормотал я. – Но каждый раз оказывалось, что не навсегда.
– Когда война кончится, можно я снова к тебе приеду? – шепотом спросила Риши.
– Когда война кончится, дорогая моя Риши…
Фразу я не закончил. Я привлек ее к себе и поцеловал в губы, горячие, как пламя Священного Огня, уступчивые, как воды Мирового Океана.

Глава 10
Экспедиция Башкирцева

Январь, 2622 г. 
Мыс Альта‑Кемадо 
Планета Вешняя, система Крокус 

Налет был идеально скоординирован с ударами по орбитальным крепостям и наземным радарам.
Флуггеры материализовались из синевы. Избавились от боевой нагрузки. Отработали пушками. Промчались над самыми верхушками деревьев, снося сверхзвуковой волной ветви, закручивая в зеленый смерч мириады сорванных листьев. Визитная карточка асов‑штурмовиков.
Оценить класс пилотажа было некому. Военная база на мысе Альта‑Кемадо погибла в первую же минуту.
Вместе с ней сгорел и лагерь археологов, прозванный участниками экспедиции Деревней.
Гибель лагеря была такой же бесславной, как и гибель базы. Разве что – еще более быстрой.
Если после стремительного налета черных флуггеров от базы остались по крайней мере жирно дымящиеся руины, то от Деревни – почти ничего, кроме обуглившихся трупов.
Легкие палатки с эмблемами Российской Академии Наук радостно вспыхнули и растаяли, словно их и не было никогда. Растаяли вместе со всеми, кто в них находился.
А еще – на низкой ноте вибрировала земля, гудело ослепительное небо и надсадно кричали оглушенные люди. Это Таня запомнила хорошо. Как и то, что сама она не проронила ни звука.
Никита, который лежал на земле рядом с ней – надо отдать должное научному сотруднику Андрееву: стоило появиться флуггерам, он сразу упал на землю и увлек за собой Таню, – исступленно повторял: «Не верю… не верю…»
Таня не могла понять, во что именно «не верит» Никита.
В то, что налет означает начало войны? Или в то, что происходящее – реально?
Но Таня не переспрашивала. Может быть, потому, что понимала – в свете случившегося апокалипсиса это не имеет значения.
С тяжелым гулом флуггеры исчезли в вышине. Однако Таня и Никита долго не решались встать. Смотрели заколдованными глазами на то, как исходит копотью оплавленный штабель пляжных лежаков у самой кромки моря. На угольно‑черную тучу, подсвеченную багровыми сполохами, которая клубилась теперь на месте военной базы Альта‑Кемадо. На играющую солнечными бликами поверхность океана. Безмятежную и безразличную.
А когда они все‑таки встали, оказалось, что их лица, волосы, одежда густо облеплены охряно‑серой пылью. Пыль хрустела на зубах и ела глаза.
– Как ты думаешь, кто это был? – спросила Таня, извлекая из заднего кармана шорт, своеручно переделанных из старых джинсов, пачку сигарет «Тройка».
– Чоруги, – шепотом сказал Никита. И зачем‑то повторил еще два раза: – Чоруги. Чоруги.
Таня окинула Никиту внимательным взглядом. Его глаза – всегда такие ироничные, если не сказать глумливые – светились первозданным, палеолитическим ужасом. Тане даже показалось, что Никита испуган гораздо больше, чем она сама.
Когда вторая сигарета была потушена о серый растрескавшийся камень, Таня повернулась к застывшему в позе Будды Никите и спросила:
– Ну что, пойдем?
– Куда? – Никита изумленно на нее вытаращился. Голубые, детские глаза.
– Как это куда? Посмотрим, может, кто‑то из наших… ну… – Таня не сразу подобрала нужное слово, – нуждается в нашей помощи…
– Ты что, совсем свихнулась? – истерично всплеснув руками, зашипел Никита. – Сейчас они прилетят снова, и нам крышка! Сгорим заживо! Как они, как все! А я совершенно не…
– Да прекрати ты, Ника, – отмахнулась Таня; лицо ее стало угрюмым, почти злым. – Если боишься – оставайся здесь.
С этими словами она выпрямилась, отряхнула одежду и побрела отлогим склоном горы Хуанита по направлению к Деревне. После недолгих колебаний ее товарищ поплелся вслед за ней.

А ведь как упоительно все начиналось!
Планетолет «Счастливый» покинул паром‑улей «Блэк Вельвет» и приземлился на старой полосе в окрестностях военной базы Альта‑Кемадо, принадлежащей Южноамериканской Директории.
Когда участники экспедиции под руководством гения археологии Башкирцева высыпали по трапу на волю, в объятия жаркого субтропического солнца, не только Тане, но даже циничному Диме Штейнгольцу показалось, что они попали в рай.
– И воздалось нам за добродетели наши! – старательно, на церковный манер, окая, провозгласил заведующий технической частью Клим Катенин, стягивая через голову канареечно‑желтую футболку.
– Интересно, а купаться здесь можно? – искательно глядя в сторону моря, спросила аспирантка Жанна Скрябина. – Надо опробовать в деле новый купальник!
– Так вот ты какой, воспетый школьными учебниками легендарный Сеф‑Се! – восхищенно воскликнул Казимир Лях, окидывая взглядом расположенный в низине город древних олунчей. Именно здесь им предстояло проводить свои изыскания.
– Как здесь красиво! – всплеснула руками профессор Арина Анатольевна Левина‑Архипенко.
– Умгу, – согласился с ней русский японец Тодо Аои и тут же включил свою видеокамеру.
А Таня, впервые оказавшаяся в настоящем Внеземелье (не считать же, в самом деле, Екатерину?), ничего не сказала. От восторга у нее отнялся язык.
Самым фантастичным было то, что за пребывание в таком чудном месте им еще и зарплату платили. Причем – удвоенную.
– А что тут такого? Надбавки дают за вредность! – пояснял Тане всезнайка Никита Андреев, добровольно взявший на себя обязанности Вергилия, посвящающего молоденькую лаборантку в тайны «реальной» археологии. На счету Андреева было уже восемь таких экспедиций. Неудивительно, что он чувствовал себя по меньшей мере Шлиманом.
– А в чем, собственно, вредность? Ну, за которую надбавки? – спросила Таня, вглядываясь в манящие курортные дали. В них было что‑то родное, средиземноморское.
– Как это в чем? Чужая биосреда – раз. G меньше земного. Вроде бы единичка разницы, а все равно – для здоровья вредно. Это два. Неспецифические примеси в атмосфере – три. Повышенный ультрафиолет – четыре. А пять, шесть и семь – все прочие опасности. Непредвиденные.
Таня рассеянно кивнула. Ну какие непредвиденные опасности могут поджидать сапиенсов на планете, чьи фауна и флора совокупно насчитывают жалких девятьсот видов?
Конечно, о смертоносных флуггерах, пилотируемых другими сапиенсами, она тогда не думала. Да и кто думал?

Кандидат ксенологических наук Казимир Лях был совершенно прав. Сеф‑Се, город древних олунчей, был известен каждому школьнику, имеющему по истории оценку выше натянутой из жалости тройки.
Взятые в опрятные рамки фотографии желтых куполообразных жилищ олунчей, не имеющих ни окон, ни дверей, одну только овальную дырку в крыше, украшали школьные коридоры и обложки журналов.
А изображение самого знаменитого культового сооружения – Центрального Дырчатого Цирка – даже служило эмблемой научно‑популярной передачи «Я и Вселенная». Эмблема эта, в свою очередь, была получена путем стилизации знаменитого образа Цирка, созданного талантом художника‑ксеноклассициста Эридана: изрешеченная круглыми разновеликими отверстиями полуобрушившаяся стена на фоне гладкого, как яйцо, моря; сквозь отверстия пробиваются рубиново‑огненные лучи восходящего над Вешней солнца.
Сами олунчи тоже пользовались всенародной любовью. Почти столь же большой, как и динозавры.
Кстати, с динозаврами у олунчей, несмотря на полное отсутствие внешнего сходства, все же было кое‑что общее. Их роднила общность судьбы. И те, и другие вымерли, будучи не в силах поспеть за катастрофическими изменениями окружающей среды. Как говорится, «отстали от жизни».
Впрочем, масштабные наземные и подводные раскопки, выполненные в самом начале двадцать седьмого века, заставили предположить, что судьбы олунчей и земных динозавров различаются некоторыми трагическими деталями. Как известно, наиболее взвешенная, хотя и неимоверно скучная гипотеза связывает вымирание динозавров с резким изменением климата. Исчезновение олунчей с лика Вешней раньше было принято объяснять серией космических (падение крупных астероидов) и тектонических (быстрый подъем суши) катастроф.
Однако в 2601–2604 годах на Вешней были обнаружены полтора десятка гигантских зоокладбищ. В иле пресноводных водоемов и во тьме пещер покоились спрессованные временем в предызвестняковую массу останки, по которым удалось восстановить внешний облик странных земноводных существ.
Многометровые позвоночные черви или, если угодно, угри толщиной в бревно, наделенные непропорционально большими пастями – как заметил один астрозоолог: «Перед нами одно из тех алчных созданий, которые могли бы питаться кроликами, но имеют страсть к заглатыванию слонов». К этому портрету следует добавить множество гибких ложных конечностей, формирующих вокруг пасти нечто вроде цветка актинии, а также несвойственную земным змеям и угрям форму туловища, заметно расширяющегося от хвоста к голове. По этой форме их и назвали – Tuba lerichonae Vesnaviensis, «иерихонская труба с Вешней».
С «иерихонскими трубами» был связан ряд примечательных фактов.
Во‑первых, кладбища этих зубастых монстров датировались той же эпохой, на которую пришлось и вымирание олунчей.
Во‑вторых, их эволюционные предшественники на Вешней обнаружены не были. Ближайшими аналогиями «иерихонским трубам» из ныне здравствующей фауны служили обычные морские черви. Но эти безобидные существа, похожие на красную лапшу, имели вполне скромные размеры и скелетом, как и положено нормальным червям, не располагали.
И, в‑третьих, «иерихонские трубы» напрочь отсутствовали в изобразительном искусстве олунчей. Правда, животных олунчи вообще рисовали неохотно, так что это обстрятельство оставляло завидный простор для интерпретаций.
В итоге, несмотря на отсутствие ряда важных фрагментов мозаики, общая картина гибели олунчей в среде специалистов вырисовалась довольно жуткая. Жили‑были олунчи, никого не трогали, как вдруг откуда‑то извне  взялись «иерихонские трубы». Вероятно, нашествие этих хищников застало аборигенов врасплох. После чего олунчей попросту… съели. В течение одного‑двух поколений. «Иерихонские трубы», по‑видимому, еще некоторое время питались другими вкусными видами, а затем вымерли, разбившись насмерть при падении с вершины съеденной пищевой пирамиды.
Ранее ксенологические науки никогда не сталкивались с подобным сюжетом. За аксиому принималось, что разумный вид, способный создавать оружие и орудия труда, строить города и храмы, в состоянии не только защитить себя от любых диких животных, но и со временем полностью вытеснить их из окультуренной своим присутствием среды обитания. А тут, на Вешней, такая незадача!
Съеденная цивилизация олунчей вторгалась в святая святых: ныне здравствующую ксенологическую парадигму. Парадигмы менять никто не любит. А потому, хотя всем все было ясно, официальную точку зрения на палеоисторию Вешней оставили в неприкосновенности, сославшись на то, что внезапное появление «иерихонских труб» на планете можно объяснить только ксеновизитом, а ксеновизит – это сверхтяжелая артиллерия научной мысли. Уж на него‑то можно списать любую катастрофу. Прилетели инопланетяне, занесли неспецифические вирусы, среди олунчей вспыхнула пандемия – и при чем здесь вообще страшилки про зубастых монстров?
Так и остались олунчи вымершими «как‑то само собой» динозаврами. Впрочем, аборигены Вешней, похожие на морских львов, были, судя по останкам, гораздо симпатичней динозавров. Олунчи были разумными: строили города. И религиозными: ксеноисторики доказали существование у них духовной культуры с элементами анимизма и полидемонизма.
Морские львы‑олунчи поклонялись местной Малахитовой Луне, природе и своему первопредку (по мнению некоторых исследователей, отождествлявшемуся с Малахитовой Луной). Собственно, естественному спутнику планеты и был посвящен самый знаменитый храм олунчей – Центральный Дырчатый Цирк.
Остальные храмы олунчей – тоже цирки и тоже дырчатые – были посвящены ей же.
Правда, их сохранность оставляла желать лучшего – если к грудам обросших водорослями валунов вообще можно применить слово «сохранность». И, главное, в отличие от Центрального Дырчатого Цирка остальные храмы, как и города олунчей, располагались под водой.
Центральному Дырчатому Цирку и городу Сеф‑Се в каком‑то смысле повезло. В результате тектонических сдвигов они поднялись вместе с шельфом и оказались в приливной зоне береговой полосы. Благодаря чему большая часть архитектурного комплекса была доступна для изучения при отливе без аквалангов и скафов.
А Сеф‑Се повезло дважды – рядом с ним выросла военная база Альта‑Кемадо, скучающие обитатели которой числом в девяносто шесть человек регулярно посылали на родину видеоматериалы «из древней столицы» олунчей.
Южноамериканская Директория, которой формально принадлежали права на планету, считала цивилизацию олунчей своей карманной достопримечательностью и сил на ее популяризацию не жалела.
Таня, как и любой ксеноархеолог, много знала и о цирках, и о Сеф‑Се.
Читала она и роман «Дети желтого океана», написанный небесталанным аргентинским писателем с древнеегипетской фамилией Ра.
В первой сцене романа морские львы‑олунчи и наш главный герой – олунч‑самочка по имени И‑и – пробирались сквозь обжитые сравнительно безобидными исполинскими трилобитами морские джунгли к Центральному Дырчатому Цирку. Таня хорошо помнила текст романа, поросший кустистыми метафорами и застроенный пирамидами стихотворений. Аргентинец предпринял попытку реконструировать поэзию олунчей, которая, по его мнению, была отчасти визуальной, то есть стихи должны были складываться в геометрические фигуры – шестиугольники, овалы, трапеции.

…Вот взрослые и молодые олунчи, самки и самцы, занимают свои места согласно социальной иерархии. Те, кто потолще, – пролазят в дыры пошире, кто постройнее – в дыры поскромней. Ведь дырчатые цирки потому и «дырчатые», что паства должна была до самой талии просунуться внутрь цирка так, чтобы зад торчал снаружи – Таня всегда представляла себе Винни‑Пуха, застрявшего в норе.
Вот наконец почти все дыры заняты. Пухлые милые мордашки становятся сосредоточенными, а глаза‑бусины – серьезными. Собравшиеся благоговейно склеивают хвостовые ласты и внимательно смотрят вниз, туда, где стоит алтарь, поверхность которого вымощена тонкими, плотно пригнанными слюдяными пластинками.
Вот на небе появляется Малахитовая Луна. Полнолуние. Лучи могучего ночного светила проникают сквозь толщу океанских вод до самого дна (ведь храм располагается на мелководье). И слюдяной алтарь начинает играть искрами – сиреневыми и лазурными, алыми и огненными, наполняя сердца олунчеи восторгом и ликованием…

Могла ли восьмиклассница Таня, запоем читавшая «Детей желтого океана», предположить, что несколько лет спустя она окажется на той самой Вешней возле того самого храма, где самочка‑олунч И‑и услышала страшную новость о том, что народу олунчей грозит великая опасность: нашествие жрунов (так, по мнению Ра, аборигены назвали «иерихонские трубы»). И что экспедиции, в состав которой она вошла, предстоит исследовать тот самый  алтарь, на котором И‑и поклялась отправиться в далекие воды на поиск Поющей Раковины, которая сможет помочь олунчам выстоять в битве с чудовищами?
Не могла.
Дело в том, что, несмотря на свою несомненную привлекательность для туристов (как же! олунчи! руины! живая ксеноистория!), Вешняя не пользовалась вниманием турфирм. Очень уж дорогим получалось это удовольствие: лететь в невероятную даль ради того, чтобы своими глазами увидеть камни, которые уже сто раз видел по каналу «Вокруг света».
Что же до науки – дела в районе Цирка шли вяло. Ну что искать на объекте, обследованном до последней щели? С тем же успехом можно отправляться обмеривать портновским сантиметром Стоунхендж. По крайней мере дешевле выйдет.
Однако Башкирцев, похоже, придерживался совсем другого мнения. И двое товарищей из Глобального Агентства Безопасности – Иван Горяинов (к слову, заместитель Башкирцева) и Семен Шульга – были с ним солидарны. Именно Агентство, по слухам, рекомендовало руководству КНИИК отправить экспедицию на Вешнюю, помогло с финансированием и даже выбило из соответствующего комитета Объединенных Наций беспрецедентное разрешение на временный демонтаж слюдяного алтаря в Цирке.
«ГАБ денег на ветер не бросает…» – таинственно шептал Никита Андреев.

Вопреки опасениям Тани бездельничать им не пришлось. Все двенадцать дней группа работала как проклятая. Причем – в условиях, приближенных к боевым.
Все объекты располагались либо на берегу, либо в двадцати‑сорока метрах от берега. Плескаться в холодной морской воде, совершенно непригодной для купания, да еще и в защитном костюме (ультрафиолет! крошечные, но такие ядовитые морские ежи!), оказалось делом не из приятных.
От шершавой ткани костюма чесалась нежная Танина кожа. От резкой смены температурных режимов – ужасающая жара на берегу и холодина в море – потекли сопли. А от пониженной гравитации зверски болела голова. Приходилось принимать пилюли, которые тут же вызывали расстройство желудка, для борьбы с которым приходилось принимать уже другие пилюли – закрепляющие.
Как и некогда на Екатерине, Таня исполняла роль девочки‑куда‑пошлют.
Она бегала в Деревню за сигаретами и кофе, подзаряжала аккумуляторы, возилась с записывающей аппаратурой и документацией, служила ходячей подставкой для важной аппаратуры и, главное, выслушивала разновсяческие соображения по поводу и без оного.
Была у нее и еще одна, внештатная обязанность. Некоторые речистые члены экспедиции – в особенности Казимир Лях и Дима Штейнгольц – воспринимали Таню в качестве своеобразного ментального абразива для шлифовки своих гипотез. А их за время демонтажа слюдяного алтаря возникало немало.
– …нет сомнений, что алтарь ранее уже демонтировался. Причем дважды. И я уверен, что под камерой, ложной криптой, о существовании которой нам сообщил Горяинов, расположена еще одна камера, крипта настоящая. Именно она и сулит настоящие находки… – словно в трансе бормотал Штейнгольц.
– Но откуда такой вывод? – спрашивала Таня.
– …впрочем, обе крипты могут быть пусты. Я знаю, как это бывает. Вот, например, на Старой Зуше ситуация была очень похожая, я читал об этом в отчете Гессена…
Штейнгольц не слушал, или не слышал, ни ее возражений, ни ее вопросов. Но Таня не обижалась. Кто она такая? Пока что слушать должна она. Вот когда она защитится, тогда совсем другое дело!
А ведь если они что‑нибудь найдут, материала хватит на всех! Может быть, даже ей перепадет на атрибутацию пара медных пекторалей? Или обломок изукрашенного резьбой костяного гребешка (которыми олунчи не столько прихорашивались, сколько вычесывали паразитов)?
«А что? Берем три‑четыре свеженайденных артефакта с Вешней. Добавляем что‑нибудь сирхское… Ну, сирхи‑то пока не вымерли, и дай им бог здоровья… Ладно, сирхское надо брать постарше, середины прошлого тысячелетия. И, конечно, хрестоматийный, эталонный Ландисс. Да на таком материале можно отгрохать целый раздел для диссертации! Что‑нибудь насчет компаративистики повседневной культуры инопланетных рас. Только держись!»
Но Никита Андреев с видимым удовольствием развеял в прах Танины диссертационные мечтания.
– Запомни, Танек: что бы мы ни нашли, нашей научной карьере от этого ни холодно ни жарко.
– ???
– Поверь старику на слово! – сообщил Никита и, переходя на быстрый полушепот, пояснил: – Все, что лежит там, под алтарем, товарищи Горяинов и Шульга бережно сложат в контейнеры с пломбами «Вскрытие разрешается только при доступе А». Потом они запрут их в грузовом отсеке «Счастливого», и мы больше никогда – слышишь, никогда! – не увидим добытых нашим трудовым потом артефактов. Мы даже никогда не прочтем о них в «Вестнике ксеноархеологии»!
– Но почему? – обиженно свела брови Таня. – А если мне очень, очень захочется узнать, что же мы нашли?
– Если тебе так сильно хочется все знать, подавай прошение о переводе на работу в ГАБ, в отдел ксенотехнологий. Но только вряд ли это даст результат…
– Что‑то мне неясно…
– Да чего тут неясного? Подавай прошение о переводе, не подавай, а в Агентство попадают только те, кого отобрали люди из все того же Агентства. О твоем желании никто спрашивать не будет, пока им не станет интересно, есть ли у тебя такое желание!
– Но с чего ты взял, что все будет именно так?! – не выдержала Таня.
– Потому что мы прилетели сюда, чтобы исследовать техногенный ксенообъект.
– Техногенный? Ты уверен? – Глаза Тани округлились от удивления. – Но откуда у низкоразвитой цивилизации олунчей техногенные объекты?
– Я думаю, – Никита вновь говорил шепотом, – олунчи тут ни при чем. Судя по тому, что я видел на подступах к первой крипте, под алтарем расположен арсенал.
Про арсеналы Таня уже слышала.
Арсеналом в принципе можно называть и ландисский склад семян для живых катапульт, и свалку коротеньких обсидиановых мечей – в общем, любое компактное захоронение предметов, связанных с войной и смертоубийством. И все‑таки, обнаруживая обсидиановые мечи и неуклюжие колесницы с паровыми двигателями, ксеноархеологи называли свои находки по‑простому – оружейными комнатами, мастерскими, парками. А вот если ксеноархеолог говорил «арсенал», значит, речь шла о вещах посерьезней.
Арсеналами величали места, в которых совершались групповые находки артефактов, изготовленных неизвестными существами, близкими в своем развитии к уровню Великорасы либо превосходящими его.
Эти артефакты заслуженно считались источниками множества призрачных и явных угроз. И если о первых арсеналах, найденных в двадцать четвертом веке, еще можно было что‑то прочесть в открытой печати, то последующие находки сразу же засекречивались.
Это можно было понять, если вспомнить о том, что взрыв, случившийся при попытке исследовать содержимое безобидного на вид Железного Ларца (из арсенала, найденного учеными Директории Ниппон на планете Ешью), унес девятьсот человеческих жизней, а эпидемия стальной оспы, разразившаяся после вскрытия арсенала на планете Феодора (в той же системе, что и Екатерина), сделала планету полностью непригодной для колонизации.

Вопреки курортным видам отдохнуть на Вешней не удавалось. Даже в отведенное для отдыха время.
Когда десятичасовой рабочий день подходил к концу и все валились с ног от усталости, в Деревню приходили гости – военные с базы Альта‑Кемадо.
Эти разговорчивые, открытые, смешливые мужчины и женщины в сшитых по фигуре фисташково‑зеленых униформах и широкополых шляпах приносили с собой фрукты, вино, анекдоты и свою энергичную музыку. Ритмы, которыми щедро наводнял окрестности Деревни музыкальный центр, установленный возле кухни – ею заведовал японец Тодо, – были способны заставить танцевать даже мертвого. Не говоря уже о нестарых и нескучных археологах. Даже шестидесятипятилетняя профессор Левина‑Архипенко не отказывала себе в удовольствии станцевать самбу. А уж о Жанне Скрябиной и Оленьке Белой и говорить нечего.
Таня, правда, не танцевала – сказывалась врожденная стеснительность. Но почему бы не поддержать аплодисментами и улыбками более раскованных товарищей? Именно там, на Вешней, Таня выпила первые в своей жизни литры «сангрии».
Во время этих праздников жизни Никита Андреев, как правило, сидел рядом с Таней. Поправлял плед, в который Таня закутывалась (по вечерам даже вдалеке от моря становилось прохладно). Подливал ей в кружку вина. Подносил к сигарете зажигалку. И вообще вел себя как кавалер. Впрочем, ничего фривольного Никита себе не позволял, что Таню в общем‑то радовало.
Тем не менее уже на четвертый день Таню и Никиту все начали считать «парой».
Таня не возражала, Никита – тем более. Впрочем, каждый вечер, расходясь по своим палаткам, они обменивались вполне целомудренным рукопожатием.
А потом Таня залезала в свой спальник и мгновенно засыпала.

Утром одиннадцатого дня они вскрыли вторую камеру, расположенную под первой, на семь метров ниже уровня пола, – Штейнгольц оказался прав, их было две.
В лаконичных, но убедительных выражениях Башкирцев попросил участников экспедиции, кроме Катенина и двух габовцев – Горяинова и Шульги, – возвратиться в Деревню и заняться своими делами. Дескать, дальше мы и без вас управимся.
Все сделали понимающие лица. Никита Андреев легонько пихнул Таню в бок. Дескать, что я тебе говорил?
– Какие могут быть вопросы! – с деланным равнодушием отозвался Казимир Лях.
Он извлек из воды похожий на железный одуванчик на длинном стальном стебле аппарат (что это такое, Тане в университете не объясняли, а спросить у Никиты она все время забывала) и, поднимая брызги, решительной походкой направился к берегу, держа свой «одуванчик», как хоругвь.
За ним потянулись и другие.
Подошло время обеда. Сияющий Тодо Аои в высоком белом колпаке поставил перед рассевшимися вокруг стола археологами широкое блюдо с тушеной капустой, водрузил перед каждым салатницу с греческим салатом и с воистину самурайской неспешностью принялся разливать по тарелкам наваристый суп с фрикадельками. Над столом распространился тонкий аромат гвоздики и домашний запах укропа. Суп золотился в лучах заходящего солнца. А фрикадельки походили на гранитные валуны, омываемые теплым течением.
Однако на прелестные фрикадельки никто даже не смотрел. Археологи молча подносили к ртам ложки, нехотя жевали – словно бы присутствовали не на обычном обеде, а на поминках по уважаемому и любимому человеку.
– Что ито было происходить, скажите, пожалуйста? Почему, скажите, пожалуйста, вы не есть с аппетитом? – спросил Тодо. – Я наклал в еду слишком большую соль?
– Да нет, соли достаточно, – вежливо отозвалась Арина Анатольевна.
– Где ушли остальные? – не унимался Тодо, имея в виду, конечно, Горяинова, Башкирцева, Катенина и Шульгу.
– Они сказали, что поедят потом.
– Гм… – Тодо озадаченно нахмурился. – Зачем?
– Они заканчивают исследования, – процедил Никита.
– Исследования есть важный очень вещь, говорю уверенно… Но когда в желудке много вкусной еды, в голове сразу делается много мыслей!
– Они неголодны, Тодо, – сказала Арина Анатольевна холодно. И посмотрела на повара «со значением».
Стараясь не выказывать обиду, Тодо спешно ретировался к плите. Как и Таня, семнадцатилетний Тодо, рожденный в семье русских японцев на Сахалине, был в экспедиции первый раз. Увы, Никита Андреев не взял на себя труд объяснить ему, что почем в мире полевой ксенологии. И что техногенные объекты – вещь деликатная, секретная.
Обед закончился в полном молчании – чувствовалось, нервы археологов напряжены до предела. Что там происходит, возле арсенала? Не угрожает ли жизням их товарищей опасность? Мало ли что там, во второй камере?
Но, как говорится, бог миловал.
К вечеру в лагере появились мокрые, измотанные Башкирцев и Катенин. Они волокли за собой защитные костюмы и вполголоса о чем‑то спорили. Казалось, за эти часы Башкирцев постарел на десять лет.
Спустя полчаса на окраине Деревни материализовались Горяинов и Шульга. За ними следовали анонсированные Никитой самодвижущиеся чемоданы, конструкция которых, опять же, если верить Никите, позволяла содержимому уцелеть даже в эпицентре ядерного взрыва. Чемоданов было два – синий и белый.
При виде начальства пилот планетолета Алекс Нарзоев, здоровяк и молчун, тут же отставил в сторону одноразовый стаканчик с черным кофе и вскочил на ноги, всем своим видом выражая готовность идти куда скажут.
Горяинов ответил Нарзоеву легким кивком. И вот уже все трое зашагали в сторону горы Хуанита, у подножия которой в старом, основательно заросшем по верху капонире расположился планетолет «Счастливый».
Участники экспедиции завистливо смотрели троице вслед. А когда Горяинов, Шульга и Нарзоев скрылись из виду, экспедиция просто‑таки взорвалась поздравлениями и радостными воплями. Потому что всем было ясно: цель, сколь бы загадочной она ни была, достигнута! И каждый – даже повар Тодо – вложил в ее достижение свою лепту!
А еще все знали: теперь два дня отдыха – и домой!
– Сегодня наверняка будет гулянка, – довольно потирая руки, сказал Никита.
– Но мы же еще не закончили! Штейнгольц говорил, мы должны провести замеры и съемку руин Терракотового Колумбария…
– Подумаешь, на полчаса работы! – отмахнулся Никита.
– А еще в плане значится проведение исследовательских работ на косе Динна.
– Туда поедут Катенин, Киприанов и Арина Анатольевна… Нам там вообще делать нечего! – парировал Никита. – Не наш профиль!
– В таком случае как мы должны поступать?
– Радоваться хорошей погоде. Пить вино. Танцевать. – Никита подмигнул Тане. Он старательно культивировал имидж жуира и бонвивана от науки. – А кому не нравится моя жизненная программа имени старика Эпикура, – продолжал Никита, подразумевая Таню, – те могут хоть сейчас садиться за написание статьи «Реконструкция города Сеф‑Се методом культурфункциональной экстраполяции по Людичу».
Но Таня даже не улыбнулась ему в ответ. Она все еще находилась в плену у своих мыслей. Ее мучило страстное любопытство. Ей невероятно хотелось знать, что же все‑таки лежит в чемоданах.
– А если я их спрошу, что там?
– Кого это их?
– Ну, хотя бы Катенина…
– Зачем?
– Я же имею право знать, что мы нашли? Ведь я тоже принимала в этом участие!
Никита не сразу понял, что именно имеет в виду Таня. А когда понял, лицо его сразу стало недобрым и взрослым.
– Знаешь, Танек… Я тебе не советую ничего спрашивать. Как друг. Понимаешь? С государственными тайнами лучше не связываться. Дольше проживешь.
– Но ведь это важно! – убежденно выпалила Таня. – Может быть, этот вопрос будет мучить меня всю оставшуюся жизнь!
– Скажешь тоже – всю оставшуюся жизнь! – заулыбался Никита. – Да что там в принципе может лежать! Ершик для космического унитаза, страшно радиоактивный и обладающий антигравитационными свойствами? Репеллент, убивающий инопланетных комаров размером с альбатроса, а в качестве побочного эффекта – и всю земноподобную фауну в радиусе десяти километров? Все эти штуки только называются очень внушительно – «ансамблями», «констелляциями», «обоймами». А на самом деле это всего лишь мусор! Опасный для нашего здоровья техногенный мусор, побочный продукт цивилизаций, о которых мы не знаем ровным счетом ничего, кроме того, что они были другими!  Короче говоря, выбрось эту чушь из головы.
– Татьяна Ивановна, будьте добры подписать здесь. – Рядом с Никитой и Таней, чаевничающими под раскидистым деревом, появился Казимир Лях. В руках он держал электронный планшет. Планшет голубел неким официальным документом (будь там текст научной статьи, фон был бы нежно‑салатным, а если художественная проза – бумажно‑желтым).
– Что это? – спросила Таня.
– Так нужно. Подписывай. Я тебе потом объясню, – процедил ей в ухо Никита.
Но Таня решила не оставлять объяснения на потом. Она пробежала глазами по тексту.
«Я, нижеподписавшаяся…», «сохранять в тайне…», «не допускать и не способствовать распространению информации о характере раскопок…», «оповещена, что нарушение вышеперечисленных правил влечет за собой административную и уголовную ответственность в соответствии с действующим законодательством РД…».
– Уголовную?.. Ответственность?.. – повторила ошарашенная Таня.
– Именно так, Татьяна Ивановна, – кивнул Казимир Лях, всем своим видом (а также обращением – обычно он называл ее «Танюшей») выражая крайнюю степень официальности.
– А если я случайно… ну… случайно проболтаюсь подруге, что мы тут были и что‑то нашли?
– Пойдете под суд, Татьяна Ивановна. Это серьезное дело. Разве вас не предупреждали, когда вы подавали документы на работу в наш сектор, что такие ситуации возможны?
– Наверное, предупреждали… Просто я не думала… Не думала, что такие ситуации наступят… так скоро.
– Мужала молодость в боях, – хохотнул Никита. Как показалось Тане, несколько нервозно.
Таня, конечно, мазнула по экрану своей неказистой (Тамила говорила – «дитячьей») подписью. А что было делать?

А потом были свободные – как и предрекал Никита – дни. Выходные.
Их Таня провела почти беззаботно. Они с Никитой слонялись по окрестностям, часами швыряли в воду камешки и дважды ходили в гости к ребятам с базы Альта‑Кемадо. Мачос и впрямь проявили свое легендарное латиноамериканское гостеприимство. Вниманию Тани и Никиты были предложены деликатесный вареный петух, оказавшийся национальным аргентинским блюдом, хрустящие бобы, а также божественные бархатные вина – красное «Малбек» и белое «Торронтес». В качестве десерта было подано вечернее построение, по безалаберности и голосистости чем‑то напоминавшее карнавал в Рио.
А еще были долгие разговоры.
Душевные.
Идиотские.
И душевно‑идиотские.
Шагая вдоль погружающегося в закатные сумерки берега, Никита долго и путано рассказывал Тане о своей жизни, старательно напирая на темы «несчастная любовь» и «одиночество». Не забыл даже младшие классы и свою Первую Любовь. На второй день Никита переключился на так называемую молодость (в свои тридцать два он чувствовал себя уже мужчиной, умудренным жизнью). И Тане пришлось выслушать историю его Самой Большой Любви во всех подробностях. Нужно сказать, некоторые из этих подробностей были, на Танин придирчивый вкус, довольно‑таки неприглядными.
– И тут я понял, что у нее с этим человеком не просто дружба, – рассказывал Никита, сердито раздувая ноздри. – А нечто большее. Это она мне рассказывала про дружбу. За дурака меня держала! А на самом‑то деле она с ним трахалась! Да‑да, трахалась! Наверняка! Она так на него смотрела! На друзей так не смотрят! Уж я‑то знаю! Она ходила на все его концерты, черт бы его побрал! Аплодировала как сумасшедшая! Экзальтация, бог ты мой! Носила ему цветочки, дрянь такая… В общем, после этого случая на концерте я дал ей пощечину и ушел, не дожидаясь второго отделения. Больше мы с ней не виделись.
– Что, вот из‑за какого‑то взгляда взял – да и ушел? – переспросила Таня.
– Ты думаешь, одного взгляда мало? Ты бы видела этот взгляд! Взгляд похотливой сучки!
– Так что, получается, ты так и не узнал точно, у нее с ним что‑то было или нет?
– Мне достаточно того, что у меня возникло такое подозрение, Татьяна!
– Ну, мало ли, подозрение… Мы же все читали в школе «Отелло». И знаем, чего стоят некоторые подозрения, – проворчала Таня.
– Да при чем тут «Отелло»? То вымысел! А это – жизнь! Здесь есть разница!
– Знаешь, бывает такой вымысел, который больше говорит о жизни, чем сама жизнь, – уклончиво ответила Таня.
После этого рассказа Таня стала относиться к новому товарищу настороженно. Ведь из курса психологии она знала, что самые записные ревнивцы, как правило, и есть самые большие развратники, проецирующие на того, кого они ревнуют (как Никита на свою Алену), желание поиметь все, что движется.
И еще Таня знала: если человека действительно любишь, ты никогда не уйдешь, поддавшись шепоту демона ревности. Любовь – это не только чувство, но и навык. Умение понимать вопреки всему.
Самое ужасное на свете, думала Таня, вышагивая вдоль загаженной сине‑бурыми водорослями полосы прибоя, – быть таким, как Никита, и не понимать, сколь ты убог. «А ведь эта Алена небось рыдала потом, после концерта, до самого утра… Как моя Тамилка после того случая с Владимиром Владимировичем».
Так что в тот вечер Таня мысленно вымарала Никиту из списка мужчин, с которыми у нее (Тамилино выражение) потенциально могло что‑то быть. Отныне и навеки Никита Андреев был прописан в категорию «приятели».
А вот Никита после своих откровений, напротив, стал относиться к Тане с нежностью. А может быть, эти откровения были следствием нежности – не разберешь.
Сам Никита Таню о ее прошлом почти не расспрашивал. А когда расспрашивал, слушал рассеянно, вопросов почти не задавал. И даже, показалось Тане, тайком позевывал в кулак.
Впрочем, Танины истории и впрямь были пресны, если не сказать занудливы. Ведь раскрываться перед человеком на второй неделе знакомства она не привыкла. Не рассказывать же почти постороннему мужчине о поэтических перипетиях с Мирославом Воздвиженским, о Холодном Звере, который касался ее бледных щек своей мордой из ледяного плюша, про мафлингов и дружбу с Тамилой?
Впрочем, в ночь, когда они возвращались в деревню с базы Альта‑Кемадо, вдоволь надегустировавшись «пучеро аргентино» и заморских вин, она все же заикнулась кое о чем для себя существенном.
– Понимаешь, Ника, – говорила Таня, беря товарища под руку, чтобы не споткнуться в темноте на ухабистой тропе, – мне иногда кажется, что в моей жизни чего‑то не хватает.
– Это понятно, – с готовностью откликнулся Никита. – Тебе, как и мне, не хватает любви. Жизнь без любви – как булка без изюма.
– Да нет, я не это имела в виду. – Танин голос зазвучал смущенно. – То есть любви мне, говоря по правде, тоже не хватает. Но не так сильно, как чего‑то другого.
– По‑моему, тебе еще рано задумываться о ребенке. Нанянчишься еще.
– Я не об этом. Да я и не очень детей люблю, если по правде. Может быть, это придет потом. Ну, со временем.
– Тогда что ты имеешь в виду? – Никита, кажется, действительно недоумевал.
– Понимаешь, Ника, мне кажется, в жизни у каждого человека должна быть цель. Высокая цель. Нужно хотеть чего‑то несбыточного, очень важного, волшебного.
– Ну и?.. – Никита с трудом сдерживал скепсис.
– А у меня такой цели нет. И это очень плохо. – Ее голос дрогнул.
Остаток дороги до спящего лагеря они прошли в многозначительном молчании. Не то чтобы Никите Андрееву нечего было сказать об идеалах и высоких целях. Он принадлежал к породе людей, которые за словом в карман не лезут. Просто Никита никак не мог решить, стоит ли пригласить Таню на ночную прогулку по берегу сегодня или благоразумнее подождать до завтра. Он очень боялся спугнуть птичку.
На следующий день Никита все же набрался храбрости. Он предложил Тане переночевать на берегу в спальных мешках.
– А что – это довольно‑таки романтично! Подумай сама – ты спишь, а у твоих ног шумит прибой! – прочувствованно провозгласил Никита и посмотрел на Таню испытующе.
Он уже мысленно приготовил остроумную репризу на случай, если Таня сейчас затянет что‑нибудь вроде «Да я бы с удовольствием, но только что скажет Арина Анатольевна? И Башкирцев, и другие…». Реприза, сочиненная Никитой, начиналась словами: «Послушай, но мы же с тобой взрослые люди!»
Однако вопреки опасениям Никиты Таня не вспомнила об общественном мнении.
– Хорошая идея! На Екатерине я обожала спать в саду! Вот только…
– ???
– Только спать будет жестко.
– Да что ты как старая бабка! Жестко, не жестко, какая разница! – старательно скрывая радость, отвечал Никита. Его сердце наполнилось дурманом сладких предчувствий.
Однако этим предчувствиям не суждено было сбыться.
Они глядели на чужие звезды, пили наипростейшее пищевое каберне из литрового пластикового пакета и обсуждали общих знакомых. А потом Таня старательно расчесывала свои волосы, которые в свете Малахитовой Луны олунчей казались уже не платиновыми, как днем, но отлитыми из бронзы, чтобы заплести их на ночь в две косы.
Не то луна, делавшая Танино лицо таким отстраненным и при этом зовущим, была во всем виновата, не то вино разгорячило кровь, но все чаще Никита многозначительно умолкал, глядя на Таню тяжелым магнетическим взглядом.
Впрочем, одна вещь не на шутку смущала Никиту Андреева.
Лаская привычным взглядом длинные, обтянутые черным гимнастическим трико Танины ноги, вытянутые в сторону остывающего моря, взбегая вверх по скобке живота на соблазнительные холмики ее груди, он не мог отделаться от одной навязчивой мысли: если Таня не сделает первый шаг, не проявит, так сказать, инициативу, он не сможет… ну или не сумеет… Никита даже не знал, как сказать… словом, он не посмеет даже прикоснуться к мизинцу на ее ноге, не то что поцеловать ее в губы.
Таня, сидящая на берегу, овеянная прохладным, не имеющим запаха ветром планеты Вешняя, казалось, была окружена непроницаемым коконом, почти зримой защитной оболочкой, проникнуть сквозь которую без насилия, при помощи нехитрых трюков из арсенала ловеласа‑любителя просто невозможно. Старайся не старайся…
Они вновь умолкли. Дневная экспедиция на косу Динна уже была обсосана до косточек. Новых тем не предвиделось. Никита затаил дыхание. Вот сейчас…
Таня глубоко вздохнула. Потянулась. Посмотрела на него своим обычным, немного нездешним взглядом и сказала:
– По‑моему, Ника, нам пора спать. У меня уже глаза слипаются.
С этими словами она забралась в свой спальный мешок. Взвизгнула змейка.
– А я, пожалуй, пойду немного прогуляюсь, – с притворной непринужденностью бросил Никита, вставая.
Когда он возвратился, змейка на Танином спальном мешке была расстегнута – ей стало жарко. Ворот клетчатой ковбойки распахнулся, мистически отблескивал в лунном свете золотой нательный крест, виднелась черная бретелька бюстгальтера. Грудь Тани мерно вздымалась.
Никита присел. Наклонился. Прикоснулся губами к Таниным сухим губам.
От них пахло молоком и эвкалиптовой жевательной резинкой.
Никита поцеловал девушку еще раз, с тягучим, проникающим усилием.
Но она не ответила ему, не обвила его шею своей теплой рукой. Она даже не проснулась.

В то утро их разбудило само солнце. Впоследствии, вспоминая, как все было, Таня пришла к выводу: это была помощь свыше.
В конце концов, кто, как не олунчи, от культуры которых было неотделимо их пребывание на Вешней, называли свое солнце «Учителем», «Отцом», «Защитником» и «Предупреждающим о бедах»? Вот и Таню с Никитой оно предупредило. И в конечном итоге защитило, избавило от смерти.
Солнце жарило с таким остервенением, что даже Никита, любитель понежиться в постели до последнего, не выдержал и выполз наружу в 6.15 по местному времени.
Бодрая, неспешная Таня встретила его пробуждение дружелюбным мычанием – она чистила зубы при помощи электрической щетки с принудительной подачей воды у самой кромки прибоя.
– Взмок в спальнике – как мышь! Жарища какая‑то казахстанская прямо! – проворчал Никита. Клюющими движениями собранных в щепоть пальцев он пытался отодрать от груди пропотевшую майку. – Ну, милая, как тебе спалось?
Никита старался, чтобы в его словах не проскользнуло никакого намека на подтекст, он очень хотел не выглядеть обиженным детсадовцем, которому родители, одержимые воспитательной манией, не разрешили наесться мороженым до треска в кишках. Но у него не получилось. Спросонья вообще плохо получается играть, подтвердит любой профессионал сцены!
– Фовофо… – промычала ему в ответ Таня. Она сплюнула розово‑синий пенящийся ком зубной пасты, которой тут же занялся прибой. И повторила: – Хорошо спалось!
– Хорошо, что хорошо, – с наигранной живостью бросил Никита.
Забравшись в тень, они перекусили фруктами, которые прихватил из лагеря предусмотрительный Никита (он рассчитывал пустить их на закуску ко второму пакету каберне, до которого дело так и не дошло).
До завтрака оставалось целых два часа, и Таня легко согласилась на Никитине предложение прогуляться по окрестностям. Ей было интересно. Тем более что на завтра был назначен отлет домой. Паром‑улей «Блэк Вельвет» уже болтался на орбите, о чем сообщил Семен Шульга, пилот‑дублер. Казимир Лях, отвечавший за казенное имущество, уже начал упаковывать аппаратуру.
Таня развернула бейсболку козырьком вперед (обычно она носила ее по‑мальчишечьи) и зашагала вслед за Никитой. Они шли по северному склону горы Хуанита. На душе у Тани было светло.
У нее не было никаких предчувствий. Никаких.  Когда небеса раскололись, она решила, что все это ей снится.
Впрочем, ощущение иллюзорности мира владело ею недолго. Прошло три минуты (которых флуггерам с лихвой хватило, чтобы превратить окрестности базы Альта‑Кемадо в пропитанный жидким пламенем марсианский пейзаж), и на смену ему пришло другое, гиперреалистическое ощущение неотвратимости, абсолютной предзаданности происходящего.
Словно бы вся жизнь служила подготовкой к тому, чтобы бежать вниз по склону туда, где огненный смерч сплавил в одно пыльное бурое месиво тела дородной Арины Анатольевны, угловатого зануды Казимира Ляха, неразлучных габовцев Шульги и Горяинова, тощего повара Тодо Аои, меланхоличного Димы Киприанова, обаятельной Оленьки Белой и смешливой гулены Жанны Скрябиной.
Когда прилетели флуггеры, многие еще спали, ведь было всего 8.21 по местному времени.
Сони Оленька и Жанна так и лежали в своей палатке, крепко обнявшись. Обгорелые, безволосые, но узнаваемые.
«Может быть, они даже не успели проснуться. Так и умерли – во сне», – подумала Таня. Она добавила бы «от удушья» и оказалась бы права, но, к своему счастью, не имела ни малейшего представления о современных технологиях поражения незащищенной живой силы при помощи зажигательных смесей.
А вот Дима Киприанов наверняка читал книжку. Ранняя пташка, поутру он всегда читал – его не уставали вышучивать. Но что он читал – теперь не узнаешь. Книга сгорела. Вместе с палаткой.
Когда Таня и Никита добрались до Деревни, Киприанов был еще жив. Таня попробовала пульс – да‑да, жив. Но не успела она прокричать Никите нечто маловразумительное со словом «аптечка», как пульс угас под ее рукой.
«Прощай, Дима», – сказала Таня одними губами.
А вот от Горяинова и Шульги почти ничего не осталось – прямое попадание.
Рука Горяинова – Таня узнала ее по именным золотым часам – лежала возле оплывшего пластикового контейнера непонятного назначения. А от Шульги осталась одна голова. И то не вся, а только половина, та, где смолисто‑черные кудри.
Тодо Аои погиб прямо на рабочем месте. У плиты. Видимо, очень старался успеть к девятичасовому завтраку. Желтый, обтянутый спекшимся черным мясом труп Тодо они нашли среди останков кухни. В руках Тодо держал миксер. Пахло жженым мясом и концентратом мангового сока.
Странное дело, но Таня даже не заплакала.
А вот Никита – тот впал в настоящую истерику. Стоя на коленях перед лежащим на боку телом Арины Анатольевны (ног у тела не было, их отрезало осколками, судя по всему, она тоже умерла быстро), он прижимал к лицу ее острую черную руку и приговаривал: «Она была мне как мама! Танька! Ты понимаешь? Как мама! Если бы не она, я никогда бы не защитился! Да меня и в аспирантуру не взяли бы!»
Но Таню не пробирало. Вначале ее удерживали на границе между безумием горя и трезвостью яви надежды на то, что, возможно, кому‑то еще удастся помочь.
Когда стало окончательно ясно, что помогать некому, Таня озаботилась судьбою тех, чьих останков они в Деревне не увидели. Что с Башкирцевым? Где Катенин и Нарзоев? И куда понесла нелегкая непоседу Штейнгольца?
А потом Таня долго смотрела на базу Альта‑Кемадо, где вяло суетились уцелевшие люди.
Она знала: нужно туда пойти. Сейчас же пойти. Поработать если не медсестрой, то хотя бы… могилоустроительницей.
Но в то же время Таня твердо отдавала себе отчет в том, что силы ее духа недостаточно. При одной мысли о том, что там ее ожидает второй круг Ада, который, как и первый, Деревня, заполнен трупами знакомых людей – милого лейтенанта Лаурентиса, хохотуньи капитана Соледад, полковника Эксламы, с которыми еще вчера Жанна танцевала самбу, – ее начинала бить нервная дрожь.
Таня закурила.
После третьей затяжки на душе у нее стало легче. Она обернулась в сторону моря и… ахнула. Центральный Дырчатый Цирк не только устоял, он остался невредимым! Подумать только, археологический объект, о состоянии которого вторую сотню лет проливает слезы Общество Охраны Памятников, пережил бомбардировку! Впрочем, и в этом Таня тоже отдавала себе отчет, если бы нападавшие захотели, от города Сеф‑Се не осталось бы и горки битого щебня.
Но больше, куда больше, чем целостности Цирка, Таня обрадовалась двум мужским фигурам в черно‑синих блестящих водолазных костюмах. Волоча за собой сумки с аппаратурой, они спешили к Деревне со стороны моря. Это были Штейнгольц и Башкирцев.
– А мы вот решили проверить напоследок алтарь, – тяжело дыша, сказал Башкирцев. И невпопад добавил: – Черт бы их побрал.
А спустя еще двадцать минут на горестном пепелище появился пилот Алекс Нарзоев. Видимо, судьба взялась во что бы то ни стало уберечь его от гибели: вчера он настолько увлекся тестированием стыковочных датчиков планетолета, что неожиданно для себя заснул прямо у носовой стойки шасси, положив под голову саквояж с инструментами.
«Счастливый», к слову, во время налета не получил ни одной царапины. Хвала капониру на краю старой взлетной! Почтенное сооружение оказалось столь удачно замаскировано буйной порослью местных грибовидных пентарадиксов, что флуггеры‑убийцы и не заподозрили о его существовании.
В противном случае что бы помешало любому из пилотов записать на свой счет симпатичный планетолет? Благородство? Лень?
«Со мной такое в первый раз! Тем более по трезвому делу!» – разводил руками Нарзоев.
Таня очень надеялась, что на этом чудеса не окончатся и с минуты на минуту в Деревню явится Клим Катенин. Но он не явился.

Глава 11
Историки нашей победы

Март, 2622 г. 
Москва – Красноярск‑26, Российская Директория 
Планета Земля, Солнечная система 

Все мы были уверены, что «Камчадал» направляется прямиком на Восемьсот Первый парсек, где нас ожидает возвращение в состав действующего флота. Я принадлежал к числу немногих счастливчиков, которые надеялись попасть прямиком на борт родного корабля. Ведь по самым свежим данным (источник: Тылтынь) гвардейский авианосец «Три Святителя», претерпев еще один ремонт, был возвращен из стационеров в оперативный состав Второго Ударного флота.
Другим‑то было куда хуже. Пилотам из частей наземного базирования, захваченным в плен во время первых боев, возвращаться было попросту некуда – их эскадрильи, полки, а подчас и целые авиакрылья погибли в полном составе. То же относилось и к офицерам, спасшимся с борта боевых кораблей. Они‑то спаслись, а вот обломки их фрегатов, авианосцев, линкоров теперь служили наглядными пособиями для вражеской пропаганды.
Кроме меня, всего лишь три человека могли быть на сто процентов уверены, что вернутся в компанию старых сослуживцев: Покрас, Меркулов и старший лейтенант Марицын.
Покраса начало войны застало в увольнении «на берегу», то есть в военном городке на планете Зуша. Среди кораблей, внезапно атакованных неприятелем на орбите Зуши, был и родной линкор Покраса, «Пересвет». Линкор отважно принял бой с тремя конкордианскими «одноклассниками», схлопотал дюжину снарядов и счастливо ретировался в Х‑матрицу. Ну а Покрас спустя сутки попал в лапы конкордианской штурмовой пехоты, разъезжавшей по Зуше на БРАМДах.
С Меркуловым все ясно: его флуггер сбили во время рейдовой операции в районе Грозного, но авианосец «Адмирал Нахимов» не пострадал и благополучно продолжал службу.
Самая необычная, жутковатая история была у старшего лейтенанта Марицына, командира барражирующего истребителя «Гриф» из 5‑го ОДПП – отдельного дальнепатрульного полка.
Барражирующие истребители, они же по европейской классификации «охотники», хотя и относятся к флуггерам, по сути, являются уже вполне полноценными космическими кораблями. На них нет, конечно, люксогеновых двигателей для межзвездных переходов, но они могут свободно перемещаться в пределах планетной системы. Охотники самостоятельно занимают район боевого патрулирования, проводят в нем, если требуется, до двух недель, а потом возвращаются на орбитальную базу. Для полетов в атмосфере они не приспособлены, для активного маневрирования – тоже. С тактической точки зрения охотники – это сравнительно дешевые самоходные платформы, вооруженные мощными ракетными комплексами. Их задача– сдерживание и перехват вражеских сил на дальних подступах к охраняемой планете.
Так вот, экипаж Марицына заблудился  в районе патрулирования на этих самых растреклятых дальних подступах. И провел в космосе не две, а три с половиной недели!
Невероятно? Да, в мирных условиях – практически невероятно!
Но в военных… В военных дело было так. В один не самый прекрасный день крошечный метеорит пробил обшивку «Грифа» и прекратил свое существование в недрах бортового навигационно‑боевого комплекса, парсера. С пожаром справиться удалось, восстановить оборудование – нет.
К тому времени эскадра клонов, пройдя далеко‑далеко от истребителя Марицына, начала прорыв к планете Новосатурн, оборона которой, собственно, и была возложена на 5‑й отдельный дальнепатрульный полк. Пока коллеги лейтенанта на других участках вовсю геройствовали (и, что приятно, почти не несли потерь), Марицын пытался добраться до Новосатурна на ручном управлении.
Однако вот незадача: при исправном парсере расчет и балансировка всех маневровых импульсов производятся автоматически со скрупулезнейшим учетом лоции планетной системы. А без него – как? Имея хорошую подготовку, «на глазок» можно худо‑бедно совершить двухчасовый тактический полет на обычном флуггере – скажем, в пределах системы «Земля – Луна». Но что делать, если запасов топлива – в обрез, а в полете предстоит пересечь орбиты трех планет‑гигантов с кучей спутников? Причем – повезло же Марицыну! – два из трех гигантов находились вблизи от его траектории и вносили в нее ощутимые гравитационные возмущения.
Сперва Марицын пытался все посчитать «руками», то есть на обычном командирском планшете. Но выяснилось, что он, а равно другие члены экипажа, не знают гравитационной лоции системы. Марицыну оставались только самые грубые прикидки. Приняв «вправо» от обоих гигантов, он разогнался с таким запасом, чтобы исключить всякую возможность гравитационного захвата своего флуггера.
Ну и разогнался, да. И летел шесть суток.
Однако потом выяснилось, что «вправо» он забрал крутовато, а разгон взял слишком большой. И что, даже израсходовав все топливо до последнего грамма, он в лучшем случае пройдет от Новосатурна в миллионе километров и, стало быть, никогда не встретится с орбитальной базой.
Да и базы‑то уже не было… К тому времени наши вместе с клонами наломали дров. Коллеги Марицына завалили фрегат и десантный транспорт. Клоны в отместку завалили орбитальную базу, выполнявшую, как заведено, в частности, и функции ретранслятора. После этого Марицын окончательно потерял связь с другими машинами полка (она и раньше была не очень: на таких‑то расстояниях!).
В этот момент в системе появился японский легкий авианосец «Рюдзё», который должен был забрать все ценное, что оставалось на Новосатурне. Клоны ретировались, предварительно выставив несколько минных заграждений.
Несмотря на неожиданное отступление врага, базу на Новосатурне было решено эвакуировать, потому что все силы концентрировались для обороны Восемьсот Первого парсека. Авианосец подобрал наши барражирующие истребители и вызвал «Гриф» Марицына. Марицын запросил помощи. Командир авианосца решил приблизиться к терпящему бедствие «Грифу» Х‑переходом, но при разгоне подорвался на мине.
Авианосец был вынужден заняться экстренным ремонтом, а на помощь старшему лейтенанту выслали другой барражирующий истребитель. Истребителю требовались примерно сутки, чтобы спасти экипаж Марицына. Но через двадцать часов в систему снова ввалилась эскадра клонов.
Авианосец с 5‑м полком на борту все‑таки исхитрился смыться, а «Гриф», спасавший Марицына, вступил в неравный бой с врагом и погиб.
Флуггер старшего лейтенанта клоны то ли не обнаружили, то ли не хотели идти на сближение, чтобы не подставляться под его убойные ракеты…
Призрачные надежды на спасение исчезли. По законам небесной механики «Грифу» предстояло провести в открытом космосе миллионы лет.
Воздуха хватало где‑то на месяц (истребитель барража – машина серьезная). Энергии для обогрева тоже. С водой и пищей было хуже, но не намного. В общем, «патрулировать» они могли еще дней двадцать пять – тридцать.
С этой невеселой ясностью Марицын, второй пилот и стрелок мчались из ниоткуда в никуда.
Вариантов было три. Первый: выйти на связь с врагом, обнаружить свое местоположение и сдаться в плен. Второй: покончить с мучениями сразу при помощи табельного оружия. Третий: понадеяться, что в радиусе действия их ракет случайно окажется какая‑нибудь клонская посудина, разнести ее в клочья и погибнуть героями.
Третий вариант был, конечно, предпочтительнее всего, но он же представлялся и наименее вероятным.
Случилось, однако, нечто четвертое. Второй пилот и стрелок сговорились за спиной Марицына, разоружили и заперли старшего лейтенанта в крошечной каюте для отдыха, вслед за чем вышли на связь с клонами. Те не ответили. Но еще через сутки из‑за центральной звезды выполз… индийский фрегат!
О! Второй пилот и стрелок не могли поверить своему счастью! Они немедленно освободили Марицына и повинились. Они заверили его, что имитировали сдачу в плен, а на самом деле готовились расстрелять приблизившееся клонское судно ракетами в упор. Но если уж вместо клонов появились наши – значит, жизнь прекрасна!
Марицын сказал им, что так и так они заслуживают трибунала. В случае честной сдачи в плен – за мятеж на борту боевой единицы флота и за измену Родине. В случае вероломного открытия огня по клонам– за нарушение обычаев войны. Но принимая во внимание… ситуацию… стресс… и все такое… он предпочитает забыть «об этом эксцессе».
Вскоре индийский фрегат совершил Х‑переход и оказался от «Грифа» совсем близко. На приберегавшемся специально для такого случая топливе истребитель проделал стыковочные маневры, и когда шлюз открылся… внутрь ворвалась конкордианская группа захвата!
После быстротечной перестрелки Марицын и оба его товарища были ранены и пленены.
Оказалось, что клоны не такие дураки. И, располагая несколькими трофейными кораблями Объединенных Наций, используют их в качестве троянских коней для ликвидации изолированных очагов сопротивления и таких вот заблудившихся единиц флота, как «Гриф» Марицына.
В чем мораль? В том, что наряду с кавторангом Щеголевым старлей Марицын слыл у нас в лагере чемпионом невезухи. И уж если кто‑то клонов ненавидел – так это он и двое других членов его экипажа.
Кстати, этих двоих – я знал их в лицо, но не более – я что‑то не заметил ни на борту «Сухуми», ни на Большом Муроме. Впрочем, ну и что? Мало ли кого я не заметил! С тем же Щеголевым я первый раз после 20 февраля пересекся только на «Камчадале».
Когда наш ковчег вышел из Х‑матрицы, мы все бросились в кают‑компанию, где были самые большие иллюминаторы и хорошие мониторы. Мы сгорали от нетерпения. Где? Где мы? Это Восемьсот Первый парсек или что?
Да, мы вышли из Х‑матрицы там, где и ожидалось: возле номерной планеты С‑801‑7. Эту глыбу голубого хрусталя ни с чем не спутаешь.
Совсем скоро увижу Кольку! Кожемякина! Готовцева! Всех наших!
И вдруг, отчетливо выделяясь на фоне всеобщего возбужденного гомона, у меня над ухом раздался напряженный голос:
– Бесконечная пустота, заполненная крошечными шариками. Не могу понять…
– Что? – спросил я машинально и оглянулся.
У меня за плечом, пристально вглядываясь в иллюминатор, стоял Марицын.
– Не могу понять… – повторил он. – Зачем? Каким должен быть Творец, чтобы находить смысл в подобном творении?
– А что вас не устраивает?
(На «ты» мы с Марицыным никогда не переходили, он вообще терпеть не мог, когда ему тыкают.)
– Тупое самодовольство всего этого. – Старлей по‑прежнему смотрел в иллюминатор, и следовало понимать, что его претензии адресованы всему Большому Космосу. – Я заметил, что материя упряма. Но это не просто упрямство. Это нескончаемое самоупоение собственной косностью, своей приверженностью к так называемым законам природы.
Ну и выбрал он время для диспута! Что – с Кирдэром на Глаголе не начирикался?
– Все это, – сказал я, – сотворил Ахура‑Мазда в неизреченной благости своей. Если вам не нравится – значит, вы просто невнимательно читали «Ясну».
Любой нормальный человек, прошедший через лагерь нравственного просвещения, понял бы, что я хочу сказать: отцепись ты от меня со своей теологической космогонией!
Но Марицына, видать, крепко торкнуло еще тогда, когда он на своем «Грифе» пытался вручную попасть с полумиллиарда километров в Новосатурн – то есть в цель с угловыми размерами игольного ушка. Он думал о чем‑то таком, что мне представлялось в высшей степени несущественным. А то, что казалось мне в ту минуту действительно важным – возвращение к родным пенатам военфлота, – он воспринимал лишь как очередное изменение своих координат в «бесконечной пустоте, заполненной крошечными шариками».
– Ахура‑Мазда? – с сарказмом переспросил он. – Ахура‑Мазда? Такой  мир и такую  материю?
К моему великому облегчению, в наш разговор неожиданно вклинился каперанг Гладкий.
– Лейтенант Пушкин! Прошу вас, вы мне нужны для безотлагательного дела… Извините нас, старлей. – Это Марицыну.
Гладкий вывел меня из кают‑компании и, убедившись, что рядом никого нет, вполголоса сказал:
– Саша, никакого дела у меня к вам нет. Я просто хотел вас предупредить: ни в коем случае не поддерживайте подобных разговоров с Марицыным. И вообще я вам настоятельно рекомендую: поскорее выкиньте из головы весь зороастрийский мусор. Я понимаю, вы молоды, вам жаль потраченного в плену времени, вы невольно вынуждены оправдывать себя тем, что на месте знакомились с враждебной идеологией… Сделали все, чтобы узнать врага как можно лучше… И, вооружившись этим знанием, бить его крепче… Я сам иногда думаю так же, но поверьте: контрразведчики и пресс‑офицеры могут не оценить вашего юмора, если вы даже вскользь помянете Ахура‑Мазду или Амэша‑Спэнта. Время сейчас не то. Вы меня поняли, Саша?
Я смутился, как мальчишка. Он прав! Тысячу раз прав!
– Так точно, товарищ капитан первого ранга. Спасибо за добрый совет… Никтополион Васильевич, а можно вопрос? Неудобный?
– Прошу.
– С Марицыным что‑то не так? Или мне кажется?
– Ну как же! На долю Марицына, да будет вам известно, выпало очень невеселое приключение. Его «Гриф»…
– Нет‑нет, это я знаю. А в лагере, после 23 февраля, ничего такого не случилось? Когда меня уже не было?
– Аааа… Ну да, вы же не в курсе… Очень неприятное дело. Вот о нем‑то уж точно впредь говорить не надо… В общем, так: два человека из его экипажа, с которыми он попал в плен, они… добровольно отреклись от Родины. И остались на Глаголе.
– Ничего себе! А причина?
– Мне неизвестна. С ними говорил адмирал Тылтынь. Как вы понимаете, он передо мной не отчитывался.
– Да, дела‑а‑а… Но почему?! Учитывая их историю, они должны ненавидеть клонов по‑настоящему! А тут такое!
– Не берусь судить, Саша.
– Ну да, а Марицын, конечно, воспринял их измену как личную недоработку… Ведь еще тогда, когда они дрейфовали на «Грифе», они уже один раз его предали? Черт, да я бы на его месте мечтал только об одном: вернуться туда, на борт «Грифа», и пристрелить обоих мерзавцев!
– Это война, Саша, а не роман о войне. Боюсь, Марицын вовсе не пристрелить их мечтает… И вообще думает не столько о предателях, сколько о различных… хм… материях. Ладно, не будем. Запомните: все, что я вам сказал, не предназначено для обсуждений. А наоборот, для того, чтобы вы усвоили, какие темы обсуждать ни в коем случае не следует.
– Я усвоил, Никтополион Васильевич…
«Внимание! Стыковка через десять минут! Всем, кроме рабочей вахты, разойтись по каютам и пассажирским салонам!»
– С кем это мы стыкуемся? Разве мы не садимся в Городе Полковников?
– Не знаю. Идемте, Саша. Требования безопасности надо выполнять.
Что правда, то правда. Перед стыковкой все двери и люки задраиваются автоматически. Если же стыковка застанет человека в коридоре, старшие офицеры будут вынуждены подать на него рапорт. Ибо по распорядку все проходы корабля во время выполнения тесных маневров требуется оставить свободными. А ты, баран пассажирский, только под ногами будешь путаться, если не дай бог что.

Вместо долгожданной посадки в Городе Полковников началась какая‑то ерунда.
«Камчадал» пристыковался к могучему лайнеру «Емельянов». В иллюминаторе пассажирского салона, возле которого сидел я, возникла громадная буква «Ь», проглядывающая из‑под матовой камуфляжной краски. Разумеется, лайнер был мобилизован для воинских перевозок со всеми вытекающими последствиями для своих некогда голубых боков. Наряду с многим прочим название мирного времени было закрашено.
В иллюминаторах же по левому борту показались еще два транспорта и госпитальное судно с грандиозным красным крестом во всю высоту жилых палуб. На пределе видимости маячили несколько неприметных крошек: эскортные корабли.
Эге, да здесь целый конвой собирается… А ведь заметим: если командование было вынуждено ввести громоздкую и неудобную в оперативном отношении систему конвоев, значит, есть чего бояться. Выходит, нападения неприятельских легких сил возможны и здесь, в системе С‑801, и там – на рейде Земли…
В пассажирском салоне появился малоприятный тип в форме почему‑то армейского полковника медслужбы. Думаю, был он такой же медик, как я – поэт‑концептуалист.
Тип сообщил, что все мы включены в недавно сформированный ОПРОС – отдельный полк резерва офицерского состава. Полк состоит при штабе Второго Ударного флота, который сейчас выводится на отдых и пополнение в Солнечную систему.
– Прошу всех перейти на борт воентранспорта «Емельянов», – сказал «полковник». – Мы летим на Землю.
Приказ есть приказ, на Землю – так на Землю.
Но скажите на милость: что, разве сейчас на фронте передышка? Разве не талдычил тот же Меркулов с утра до вечера, что набеговые силы противника атакуют Восемьсот Первый парсек почти непрерывно с разных направлений? И каждый боец гарнизона нашей главной космической крепости – на счету? Да и адмирал Тылтынь вроде бы не возражал!
Кстати, о Тылтыне.
Наверняка он, передав нас командованию Второго Ударного, намеревался вернуться к исполнению своих прямых служебных обязанностей генштабиста на Земле. Либо должен был остаться в Городе Полковников как представитель Ставки – не важно.
Понятно, что адмирала в любом случае распоряжение насчет ОПРОСа не касалось. Но, похоже, оно озадачило его не меньше, а то и больше нашего.
– Погодите‑ка, голубчик. – Адмирал поднялся со своего кресла‑люкс в первом ряду салона. – Правильно ли я понял, что доставленных мною офицеров и адмиралов командование не намерено немедленно задействовать в обороне Восемьсот Первого парсека?
– Именно так, – процедил «полковник».
Я машинально отметил, что наш горе‑вестник не добавил уставного «товарищ адмирал» или хотя бы «контр‑адмирал» (последнее соответствовало бы теперешним липовым погонам Тылтыня).
– Давайте‑ка отойдем на минутку, – предложил Тылтынь ровным голосом.
Благо теперь, после стыковки, было куда отойти: автоматика разблокировала двери. Тылтынь крепко взял «полковника» за локоть и вывел в коридор.
С моего места я наблюдал блиц‑драму в трех актах.
Акт первый: адмирал что‑то говорит на ушко; «полковник» краснеет, потом бледнеет, потом снова краснеет и становится по стойке «смирно».
Акт второй: «полковник» горячо оправдывается; Тылтынь хмурится; становится мрачнее тучи; прямо‑таки темнеет лицом; потом вмиг просветляется, улыбается, отечески хлопает «полковника» по плечу.
Акт третий: Тылтынь бросает короткую фразу, «полковник» четко отдает честь и убегает.
Я страстно желал, чтобы адмирал, вернувшись в салон, сказал: «Произошло недоразумение. Вы никуда не летите. Вас ждет фронт!»
Увы, ничего подобного.
– Пришло время прощаться, товарищи, – спокойно прогудел адмирал. – Должен вам сказать, что до последней минуты на Большом Муроме сердце мое было неспокойно. Я опасался, что конкордианцы, наплевав на достигнутые договоренности, устроят диверсию или внезапно атакуют «Камчадал» при выходе из атмосферы. Но теперь все уже позади, и я скажу откровенно: дело по освобождению вас из плена считаю своей крупнейшей военной победой. Добро пожаловать домой, родные мои!.. Что же до приказа о выводе вас на Землю… Наверху виднее. Значит, в военных действиях наметилась оперативная пауза. Оно даже и к лучшему, если подумать. Отдохнете, наберетесь сил, получите новые назначения… Так что следуйте на «Емельянов». А я с вами прощаюсь – надеюсь, не навсегда.
Много чего хотелось сказать в ответ – думаю, не одному только мне.
И – «спасибо, Святополк Даромирович!».
И – «еще обязательно свидимся!».
И – «да что же это творится, какая, епонамать, оперативная пауза?!».
Но мы – кадровые офицеры. Для нас ответы на все вопросы в уставе написаны.
– Служим России, товарищ адмирал!

На борту «Емельянова» мы встретили еще сотни офицеров всех родов войск. Их ввели в ОПРОС в течение последних суток, и они тоже ни черта не понимали.
Кого там только не было! Пилот из эскадрильи Меркулова с «Адмирала Нахимова»… Два сослуживца Покраса с «Пересвета»… Приятель Марицына из 5‑го отдельного полка…
И как назло: ни одной знакомой лично мне физиономии!
Комендоры… навигаторы… связисты… пилоты… военинженеры… зенитчики… осназ… танкисты… пехота мобильная… пехота обычная… медики… разведчики… контрразведчики (а куда же без них?)…
Многочисленные кают‑компании, столовые и курилки «Емельянова» гудели разговорами. Из того сумбура мне мало что запомнилось, кроме смешанного ощущения эйфории («свои!») и тревоги («что происходит?!»)… И еще – фразы, фразочки, обрывки разговоров, которыми за считанные часы пропитались, как сигаретным дымом, все жилые отсеки…
– А вы с какого, если не секрет? Откуда? Что‑о‑о?! Из плена?!
– …Привезли даже американцев…
– Одни сапоги стоят… Обрубки ног дымятся…
– А вы?.. Истребитель барража? Редкая птица… Два ракетных монитора? Да что вы говорите! А… а что такое ракетный монитор?
– …Топливозаготовка… Есть такое слово, представьте… Ха‑ха‑ха! Люксогена! Ха‑ха‑ха!.. Дров, дружище! Д‑р‑о‑в!
– А почему вы… здесь? Нет, не поймите меня превратно, но по моим представлениям, после плена обязательно проводится фильтрация… Ну да, лагерь, да… Так и делается: из лагеря в лагерь!
– Вы можете себе представить? Сапоги только и остались! Прямо передо мной! В метре!
– Сколько‑сколько?
– …Красивейшая операция… Лучше даже, чем с этими… балеринами? Ну да, балеринами.
– …Новый класс конкордианских кораблей… Огромная летающая ракетная батарея…
– Потому что вся вырабатываемая энергия подается теперь заводам синтетического топлива… Введены новые мощности… Модули… Конечно, еще до войны… Запасы! Закрома Родины, а как же… А вы: «люксогена»! Насмешили, не могу…
– Там теперь воронка… Да что воронка… кратер!
– Ходят слухи… Упорные… Тайные контакты с джипсами… Обе стороны! Вы можете себе представить, что будет, если?..
– И взяли их всех тепленькими… Да! Восемнадцать человек! Так что, Роман… Слышишь, Роман?! Наши по цене шесть к одному пошли! А как по мне, за этих заотаров можно было договор мирный выторговать! Я серьезно!
– Тысяча двести за одни сутки… Господи… Треть неоперабельных… Ударной волной все внутренности отбиты… Госпиталь Колчака…
– …Тряхнуло так, что башня главного калибра сошла с фундамента… Дым! Искры! И у меня восемь человек… Только два кадровых… Но, я тебе скажу, резервистов зауважал! Зауважа‑а‑ал… Есть там у меня такой Васильев – из гражданского флота… Пять часов работал! В огне!.. Ну скафандр, «Саламандра», оно конечно… Но там же и температура интересная!
– «Дюрандаль»… «Дю‑ран‑даль»! Откуда я знаю?.. Ни хрена не значит! Чехи какие‑то! Или шведы, один бес… Вон спроси у лейтенанта… Да вон стоит, с гвардейским значком… А варианты? Либо «Три Святителя», либо «Адмирал Ушаков». На обоих они есть. А вот гвардии больше нет пока.
– Да, вроде бы немного, а в масштабах страны? Вот то‑то же! Только для освещения, а также – отопления заводских корпусов и больниц. Так и написано!.. Как в старину: уголь, а все больше дрова… Вот представьте себе! Иначе не будет люксогена и – до свидания!
– Фильтрация? Ну, проверка, сбор сведений, выявление завербованных… Только не обижайтесь… Но… Но кто вас знает? Ведь с вами же в плену работали?  Ну если вот по‑прямому так вопрос поставить, по‑офицерски? Работали? 
– Отца мобилизовали, братьев… Вот дословно так: «топливозаготовка»! Ну а где ж еще? Где лес погуще – там и работают… Киево‑Миргородская пуща, да.
– Нормальные ребята, но имена!.. Один – Зиппер, другой Кэш, третий Слот. А транслятор‑то переводит: «змейка», «деньги», «щель»… Черт знает что, а не имена! Пока весь полк переводчики перенастроил, уже привыкнуть успели… У них там, оказывается, в Северном Техасе эти слова уже лет двести ни черта не значат… Да кому он нужен, американский!.. Я проверил, оказалось: последний словарь был составлен в конце двадцать пятого века, потом просто некому стало заниматься… Девяносто диалектов! А еще у них, оказывается, официально отменена орфография! Вообще! Демократия, ха‑ха‑ха‑ха!
– И два сапога… Каждую ночь теперь…
Еще, говорили, Меркулов с кем‑то крепко поругался, едва до мордобоя не дошло.
Но меня рядом не было.

Конвой, в состав которого входил «Емельянов», без помех достиг зоны низких орбит Земли.
Оказавшись над Европой, корабли разошлись. Госпитальное судно и транспорты пошли на север, в сторону Колчака, а «Емельянов» забрал восточнее и приземлился в Шереметьево.
Странно? Весьма. Если нам действительно хотели устроить полноценный отдых, сажать «Емельянов» следовало бы не в Москве и даже не Подмосковье, а как минимум под Краснодаром. А еще лучше в Фамагусте или Ла‑Валетте.
У трапа нас встретили четверо офицеров во главе с молодым генерал‑майором танковых войск. Он отрекомендовался «Нехрущ, замначальника отдела кадров Генштаба».
За спинами встречающих синели красивые экскурсионные автобусы в компании легких бронемашин.
– Товарищи, – сказал Нехрущ. – Поскольку здесь возможность каких‑либо… непредвиденных событий… полностью исключена, пришло время сказать вам правду. ОПРОС – это ширма. Ни Второй Ударный флот, ни все наши вооруженные силы не могут позволить себе держать в резерве полтысячи кадровых офицеров. Формирование ОПРОСа и ложный отвод в Солнечную систему Второго Ударного флота преследуют цель дезинформировать конкордианскую разведку. Мы стремимся создать у противника иллюзию того, что с нашей точки зрения все атаки на Восемьсот Первый парсек отбиты и мы не ожидаем крупных наступательных действий по меньшей мере в ближайшие две недели. Прошу вас отнестись к этому факту предельно серьезно. Не исключено, что сегодня или завтра кому‑то из вас удастся поговорить со своими родными и близкими… Или придется давать интервью для прессы… Одним словом, контакты возможны. Так вот, Ставка не просит, Ставка приказывает: поддерживать легенду, фантазировать, утверждать, что на Земле вы задержитесь для отдыха, а также для формирования новых частей и экипажей, и на фронт вернетесь не скоро. Это понятно?
Чего же тут не понять?! Лучшей новости мы и ждать не смели!
Довесок к вводной был невелик.
– Анонсов делать не буду. Действительную цель вашего пребывания на Земле вы поймете сами. Прошу занять места в автобусах, товарищи. На каждом сиденье вы найдете радионаушник. Наденьте его. Я буду вашим гидом.

Хотя календарь настойчиво вопил «весна, весна!», в средней полосе России март в том году был неотличим от января. Москва была завалена снегом. Столько снега в городе я не видел никогда.
Снег на крышах, на тротуарах, на ветвях деревьев… Сугробы вдоль расчищенных проспектов – в человеческий рост.
Оглушительное безлюдье, комендантские патрули на всех перекрестках, одинокий танк на Смоленской площади…
Город был давно и основательно эвакуирован.
В самом начале войны эвакуация казалась чем‑то средним между мягким дисциплинарным наказанием и экзотической разновидностью народного гулянья. Встряхнуть заспанного горожанина, вытащить его из обжитых кварталов в заснеженное поле, в деревню, в полевой лагерь! Увезти на Кавказ, в Альпы, в киргизстанские степи! Мобилизовать, призвать, выдать повязку «Дружинник» или «Старший хлеборез»… Чтобы не думал, крыса тыловая, что кадровая армия решит за него все мировые проблемы, пока он жирок нагуливает между диванчиком и стаканчиком!
Да и не только ведь людям надо отдыхать от городов, но и городам – от людей…
Но никто, никто не мог поверить, что эвакуация реально спасет жизни десяткам и сотням тысяч горожан! Крупные диверсии к концу первой недели войны полностью прекратились, а бомбардировка земных городов из космоса представлялась чем‑то столь же невероятным, как во времена Ивана Калиты – полет из пушки на Луну.
Почему? Да потому что противокосмическая оборона Земли по праву считалась венцом военной мысли и шедевром стратегического строительства.
Однако…
20 февраля 2622 года полторы тысячи ракет класса «космос‑поверхность» прорвались в зону низких орбит Земли. В тропосфере и стратосфере, а также непосредственно над целями около тысячи ракет было уничтожено. Остальные обрушились на Столицу (острова Фиджи), на Москву, Берлин и Дели.
Административные кварталы Столицы, космодром, морской порт и Всемирный Комитет Начальников Штабов были уничтожены полностью. Дели пострадал незначительно. В Берлине сгорели все пять небоскребов Европарламента.
А в Москве…
– Товарищи! Государственный Комитет Обороны не находит нужным скрывать от вас горькую правду. Исторического центра Москвы больше не существует.
На месте Библиотеки имени В.И. Ленина громоздился заснеженный курган каменного мусора. Левее зияла циклопическая воронка, глубину которой можно было объяснить лишь тем, что раньше на ее месте находились станция метро и развязка подземной автомагистрали…
И дальше, насколько хватал глаз…
Где знакомые до одури, неотделимые от самого слова «Москва» трехсотметровые иглы гостиницы «Русь»?
Где пирамида Биржи с «плечиками» взлетно‑посадочных полос?
Памятник Первым Звездопроходцам?..
Ладно, погодите‑ка, братцы… Не надо плакать…
Они ответят за все, да, погодите…
Но где же Кремль? 
Ведь не может же статься, что…
Нет, не может! Мы сейчас увидим Спасскую башню, сейчас… Вот за этим Эльбрусом похрустывающего шлака, что остался от Биржи… Откроется вид…
Сейчас все будет!
– Прошу, товарищи, за мной. Держитесь центра прохода… Прямой опасности нет, но снега выпало слишком много… он оказывает существенное давление… Мало ли что… обрушение, оползень…
И вид открылся.
Ни Манежной площади, ни Красной. Они отличались от некогда застроенных участков лишь толщиной слоя обломков. На месте Исторического музея кирпичный бой, кое‑где проглядывающий из‑под снежных заносов, давал едва заметное покраснение. Подобное же наблюдалось на месте стен и башен Кремля.
Около того места, где общее ощущение пространства подсказывало Спасскую башню, земля чудовищно вспучилась (подземный взрыв? определенно!), образовав вал метров в тридцать высотой. И то ли благодаря этому нечаянному брустверу, поглотившему ударную волну от следующих взрывов, то ли прямым вмешательством Небесного Воинства – собор Василия Блаженного уцелел.
Два купола были сорваны, все оконца до последнего стеклышка – вынесены. Шрапнель мелких осколков изъязвила стены частыми оспинами, широкие мазки копоти легли поверх… Но тысячелетний храм выстоял!
Линкор, прошедший через огненный шторм артиллерийской дуэли, не стыдится пробоин. Так и собор Василия Блаженного мог гордиться своим новым, фронтовым обличьем.
Видимо, о том же подумали многие офицеры нашей группы. Несмотря на шокирующий драматизм картины, кто‑то улыбнулся, послышались вздохи облегчения.
Нехрущ продолжал:
– Да, от традиционного архитектурного ансамбля Москвы остался лишь сильно поврежденный собор Василия Блаженного. Уничтожены вековечные символы нашей государственности: Кремль, Мавзолей, Грановитая палата. Погибла резиденция правительства, но не правительство. Погиб центр крупнейшего города России – но не Россия. А сейчас прошу вернуться в автобусы. Нас ждет столица… Нет, мы летим не на Фиджи.

«Андромеда» пассажирской модификации, с золочеными орлами на киле и необычным номером «1‑004» за сорок минут перебросила нас из Москвы в… в некое место. 
На время перелета мы были предоставлены сами себе. Почти все молчали. Настроение было как на похоронах.
Кремль! Поляки в 1611 году и французы двести лет спустя могли его попросту срыть, растащить по кирпичикам, взорвать, наконец. Немцев в 1941‑м от Кремля отделяли тридцать километров, и если бы только не пресловутое немецкое головотяпство… Хватило бы планомерной работы нескольких дивизионов дальнобойной артиллерии!
Так ведь тогда страна была смертельно ранена, от Бреста до Можайска растоптана, вражий нож остановился на волосок от сердца России…
И вот теперь, в эпоху могущества, когда длина нашей границы измеряется килопарсеками, враг снова стучится в ворота! Враг показал, что никакой серьезной обороны в общем‑то нет. Любая точка на поверхности Земли может стать мишенью для ракет с силумитовыми боеголовками. Может быть, наш антиядерный щит столь же эфемерен, как противоракетный? Может быть, для нас действительно всё кончено,  и народы Земли отныне должны полагаться лишь на милость Народного Дивана Конкордии?
Все мы были заняты одной и той же мыслью. У меня за спиной вполголоса бубнили:
– К сожалению, прорыв земной ПКО – несложный трюк…
– Ну‑ка, ну‑ка, объясни… Как?!
– А, ты же еще не в курсе… Мне на «Емельянове» рассказали. Берем любую вместительную посудину, например – магистральный контейнеровоз. Устанавливаем пусковые пакеты с принудительным стартом – сколько влезет. Ракет четыреста – точно поместится… Больше ничего не надо – ни брони, ни сложных радарных комплексов, ни генераторов защитного поля. Называем это чудо‑юдо «ракетным монитором»…
– …И теряем его сразу после выхода из Х‑матрицы. Он не успеет и трех ракет выпустить – его тут же срежут орбитальные крепости!
– А кто тебе сказал, что он будет орбитальным крепостям подставляться? Выход из Х‑матрицы надо осуществить примерно в десяти миллионах километров от Земли, над плоскостью Солнечной системы. Затем тихонечко вытолкнуть ракеты из пусковых – как говорится, без дыма, без пламени… И – уходить.
– Да ну, глупости. При таком подлетном расстоянии все ракеты, сколько их ни есть, будут сбиты. Можно даже успеть отрядить на охоту истребители. Раскрошат все на молекулы к едреней фене! А если одиночные ракеты и прорвутся – с теми уже орбитальные крепости расправятся!
– Серега, ты торпедоносец? Вот и торпедоноси! Ну что ты понимаешь в орбитальных крепостях?! Да, хорошие штуки, никто не спорит! Но отразить массированный ракетный прорыв в узком секторе они могут только в условиях идеального целеуказания! У них же не бесконечная огневая производительность! А клоны, если хочешь знать, операцию…
Последним, что я расслышал, было «…спланировали гениально». Потом оба болтуна перешли на шепот. Видимо, боялись, что их за восхваление боевой мощи Конкордии и стратегических талантов ее флотоводцев могут… могут… да просто побить!
«Да какая разница, как именно это случилось, – с горечью подумал я. – Главное, что мы лишены возможности симметрично ответить. А так подумать: стоит ли? Кому станет легче, если Хосров превратится в груду щебенки? Нам войну надо выигрывать, а не в вандализме упражняться…»
О том, что «Андромеда» коснулась земли и мчится сейчас по посадочной полосе, свидетельствовал лишь едва заметный толчок. Все иллюминаторы с самого старта были закрыты термошторками. Легко понять – зачем: от нас хотели скрыть направление полета и, главное, общий вид местности в районе приземления. Стоит ли говорить, что прилепившиеся к потолку пассажирского салона обзорные мониторы были черны, как совесть тирана?
Я ожидал, что термошторки так и не поднимутся, а к таинственному месту назначения нас доставят в полностью закрытом транспорте – как поступали клоны на Глаголе.
Насчет шторок я не ошибся. А вот мониторы – включились! И выдали картинку: носовой сектор обзора «Андромеды».
Белое, полностью сливающееся со снегом маскировочное покрытие полосы. По обе стороны – густой хвойный лес. А впереди, прямо по курсу – скала! Причем отнюдь не одинокая скала, а лишь ближайший к нам фрагмент внушительного горного массива!
Скала приближалась с угрожающей скоростью, которая не оставляла сомнений: да, мы в нее врежемся. У флуггера не оставалось запаса по пробегу. Мы не могли ни полностью погасить посадочную скорость, ни дать, как говорится, «тягу двести» и, взлетев, попытаться перемахнуть через громадину.
В салоне стало совсем тихо. Нам хватало дисциплинированности, чтобы не впасть в цивильную панику, но уже недоставало куражу, чтобы в полный голос отпустить бравую плоскую остроту. Хотя, я думаю, все понимали, что ситуация вполне штатная, что сейчас она как‑то да разрешится… В противном случае экипаж уже давно спасал бы наши жизни любыми средствами. Спрятав посадочные тележки, «Андромеда» тормозила бы корпусом, крутилась юзом, а мы летали по салону, ломали руки, расшибали носы, а потом… потом все равно военморг, пожалуй.
Страшно это, очень страшно: гигантский пассажирский флуггер, последние метры посадочной полосы, а на всех мониторах прямо вам в физиономию летит громадная каменюка.
Разошлись вверх и вниз камуфляжные панели «скалы».
Это были первые ворота.
Вторые ворота, расположенные в глубине туннеля, были набраны из множества вертикальных клиновидных секторов, которые распахнулись точь‑в‑точь как акульи челюсти.
Ну что же это за акула – с одним рядом зубов? Правильно.
Еще одни такие же ворота… и еще…
За ними, залитая ярким сиянием естественных  солнечных лучей, доставленных в недра горы волоконными световодами, открылась флуггерная стоянка. Немаленькая даже по меркам наземных космодромов. Если же учесть, что мы находились в пещере внутри горного массива…
– Наш флуггер совершил посадку на Центральном космодроме. Добро пожаловать в город‑герой Красноярск‑26, столицу нашей Родины.

У края космодрома, ни от кого не таясь, желтела мрамором станция метро. Поезд уже ждал нас.
Когда мы сели в вагоны, Нехрущ продолжил:
– История Красноярска‑26 началась еще в докосмическую эру, вскоре после победы над германским фашизмом. Страна нуждалась в совершенно неуязвимом, автономном производстве оружейного плутония. Гигантский горно‑химический комбинат решили полностью спрятать в штольнях и залах, вырубленных в одном из кряжей Саянского хребта. Несколькими годами позже сюда же перенесли часть мощностей космического производства. Во время Первой Холодной войны здесь, в Краноярске‑26, были решены десятки сложнейших задач, обеспечивших России превосходство над Североатлантическим блоком в ряде ключевых, стратегических технологий. Тогда же Красноярск‑26 получил неофициальное название Техноград. Второе рождение Красноярск‑26 пережил в 40‑х годах двадцать первого века, когда правительство после решения самых насущных политических проблем приняло «План 44–77», часто именуемый по лозунгу тех лет «Россия может!». Все вы знаете, что выполнение этой программы преобразило не только Россию, но и весь мир…
Такое – да не знать… Этому и клонов в школе учат, а уж нас! «Россия может!» – это азы мировой истории. Вы скорее найдете человека, который бы не слышал, что такое Сталинградская битва или кто такой Зиновий Колобанов!
Программа «Россия может!» привела к полному переводу страны на недорогие компьютеры и программное обеспечение отечественного производства. Затем настал черед и всего прочего электронного мусора, затем – автомобилей и престижных стройматериалов. Всякие там «мерседесы» от восточноазиатских бракоделов вылетели с российского рынка, чтобы вернуться на него лишь век спустя в совершенно новом качестве продуктов нашего  государственного капитала, изготовленных зарубежными вассальными предприятиями. В строй вступили двенадцать новейших авианосцев и шесть линкоров – все атомные. Была развернута мощная военно‑космическая группировка: несколько дивизий орбитальных перехватчиков для прикрытия страны от ракетного удара любой мощности.
В 2079 году последняя двадцатидолларовая бумажка, принесенная в Госбанк России несчастливым наследником какого‑то полубезумного Плюшкина, была приобретена за один рубль двадцать три копейки. Зеленую двадцатку сдали в Исторический музей – где ее могут по сей день видеть все желающие…
Кстати, неужели бесценный экспонат сгинул вместе с Красной площадью? Вот черт!
Или все‑таки хватило ума эвакуировать не только людей, но и музеи, и картинные галереи? Должно было хватить!
– …Но мало кому было известно тогда, а уж тем более сейчас, что все ключевые технологии, реализованные «Планом 44–77», разработаны в Краноярске‑26. Потаенный город к тому времени был реконструирован, расширен и вмещал более сорока конструкторских бюро – каждое со своими лабораториями и экспериментальными цехами. В частности, проблема номер один тех лет – создание энергетической установки термоядерного синтеза – была решена именно в Красноярске‑26. За этот прорыв, обеспечивший нашей державе победу во Второй Холодной войне, Техноград получил высокое звание города‑героя. С тех пор Красноярск‑26 рос и ширился, со временем превратившись не только в ведущий научно‑технологический, но и запасной административный центр России. Вы знаете, что на протяжении Звездной эры несколько раз возникали ситуации, когда война с внешним, космическим, врагом казалась неизбежной. В угрожаемые периоды сюда переводились органы высшего военного и политического управления страны. Находятся они здесь и сегодня. И все же не это обстоятельство делает Техноград сердцем нашей цивилизации. И не поэтому Ставка сочла необходимым накануне решающих сражений снять с фронта и собрать здесь сотни офицеров…
Поезд остановился.
Вот это станция! Черный мрамор… Малахит… Гигантские зеркала из горного хрусталя… Фонтан посреди перрона…
И – караулы кремлевских кадетов в парадной форме.
Легкий ветерок, ароматный воздух…
Повсюду – свет. Невозможно поверить, что над нами сотни, а может быть, тысячи метров горной породы. Кажется, что, если поднять глаза, увидишь над собой голубое небо и солнце.
Я поднял глаза. И увидел над собой голубое небо и солнце.
Как? Возможно ли это?
Значит – возможно.
– С вами хочет поговорить Председатель Совета Обороны товарищ Растов.
Так и сказал: «хочет поговорить»!
Совет Обороны – это высший орган государственного управления, который был создан решением Совета Директоров сразу же после начала войны. Его наделили чрезвычайными полномочиями и поместили на высшее место в государственной иерархии. Совет Обороны, таким образом, подмял под себя и директоров, и все министерства, и, насколько я мог судить, Генштаб вместе с СВГК, Ставкой Верховного Главнокомандования.
Ну а что значила должность Председателя Совета Обороны – объяснять, надеюсь, не надо.
Факт, не делающий мне чести: я как‑то не очень внятно представлял себе, кто же этот Председатель и откуда он взялся. Даже фамилию толком не смог запомнить. Несколько наших газет, попавшихся мне в руки на Большом Муроме, публиковали официальные заявления Совета Обороны, но личных обращений Председателя к народу, которые было бы уместно сопроводить его фотографией, мне не попадалось.
Однако мое невежество не помешало мне проникнуться важностью момента. Если уж с нами, простыми исполнителями простых приказов, «хочет поговорить» сам Председатель, то… то дела наши из рук вон плохи!

И вот – зал, выдержанный в строгом державном стиле. Небольшая трибуна с государственным гербом России.
Первые и последние ряды кресел нас вежливо попросили не занимать. Там разместилась охрана из офицеров в парадной форме ГАБ.
Табельное и наградное огнестрельное оружие – у кого оно имелось – забрали при входе. Скорее по традиции: ни за что не поверю, что трибуна не была отгорожена от зала комплексом надежных спецсредств.
Я даже какое‑то время подозревал, что перед нами на самом деле пустая ниша, а все ее содержимое – затейливая оптическая фикция. Впрочем, как оказалось впоследствии, насчет этого я погорячился.
Когда Председатель появился на трибуне, я, конечно же, вспомнил. Да, его лицо мелькало где‑то в новостях и в прессе мне попадалось… Но без смысловых ударений вроде «вот он, Председатель», а так – в ряду прочих деятелей.
Заметный такой мужик лет пятидесяти в штатском. Покрой у пиджака, однако, был необычный, полувоенный. И вообще – какой там пиджак! Скорее – китель, но такого фасона, который в современной армии не носят. И, конечно, без знаков различия. Только скромная такая Золотая Звезда Героя…
Колючий взгляд, экономные, точные движения.
– Здравствуйте, товарищи.
Вот уж не знаю, что это было, но при первых словах его глуховатого голоса в зале будто молния ударила. Мы вскочили и бешено зааплодировали.
Минуты через полторы кое‑как успокоились, сели обратно.
– Что такое государство? Территория? Ресурсы? Население? Нет. Государство может потерять в войне свои колонии. Это плохо, но не смертельно. Государство может оставить неприятельской армии свои исконные земли и даже столицу – вы знаете, в нашей истории это случалось не раз. Война может забрать талантливых полководцев, принести эпидемии и голод, обескровить нацию, свести на нет гражданскую экономику. Но любые катастрофы на поле боя, любые бедствия на оккупированной врагом родной земле еще не означают поражения. Армия и ее решимость сражаться – вот то, что остается у государства, когда, кажется, потеряно всё. Итак, государство – это армия. Россия сегодня – это вы, товарищи офицеры.
И снова – сердце сжалось, комок в горле… Грянула бурная, неистовая овация.
– Два месяца вы сражаетесь с самым страшным врагом, которого знала история, – конкордианской иерократией. Успехи врага велики, наши – ничтожны. На вашу долю выпало много поражений и невзгод, но совсем мало побед и радости. Многие из вас изведали безысходность плена. Каждый видел смерть боевых товарищей. И если кто‑то из вас потерял надежду на победу, по‑человечески это можно понять. Наше количественное превосходство утрачено, запасы люксогена ограничены, противник прочно владеет стратегической инициативой. Качественное превосходство нашей техники, участвовавшей в сражениях за Синайский пояс, было сведено на нет внезапностью неприятельского нападения. К тому же Конкордия применила ряд новых образцов, разработанных специально для одноразовых наступательных авантюр. Двадцатого февраля врагом был впервые использован ударный комплекс «Храоша», представляющий собой так называемые мониторы, вооруженные малозаметными ракетами большого радиуса действия «Паирика». Враг знал, что противокосмическая оборона Земли ослаблена: мы были вынуждены выделить часть средств для усиления Восемьсот Первого парсека и колоний ближней зоны. Поэтому он нанес расчетливый удар, жертвой которого среди прочих объектов стал исторический центр Москвы. Это удар не военный, товарищи, это удар – пропагандистский. Его задача – подорвать нашу волю к сопротивлению. И заодно проверить: не развалятся ли Объединенные Нации сами собой, не начнется ли у нас, на Земле, междоусобная война? Конечно, такой исход как нельзя лучше устроил бы конкордианцев, да и, что греха таить, некоторых наших недоброжелателей из Западного полушария. Но прошло уже три недели, а нации‑комбатанты продолжают сражаться. Враг понял: продолжение борьбы неизбежно. За каждый новый шаг вперед придется платить кровью. Флот и десантные силы Конкордии завершают перегруппировку. Они готовы выступить со дня на день в расчете создать такую угрозу, которая заставит наши главные силы принять бой на невыгодных для нас условиях. По мнению противника, если мы потеряем авианосцы Второго Ударного флота, судьба России и Объединенных Наций будет решена. Это верно, но лишь в пределах той информации, которой располагает Сетад‑э Бозорг.
Растов пригубил воды из стакана. Эта как бы нечаянная пауза была рассчитана мастерски.
«Сетад‑э Бозорг? А‑а‑а, да, конкордианский генштаб… Но что значит «верно лишь в пределах информации»? Это же безусловно верно! – тревожился я, второпях переваривая услышанное. – Все лучшие авианосцы на начало войны были сосредоточены в двух ударных флотах. Часть из них, вероятно, потеряна, а остальные командование благоразумно держит на Земле и в Городе Полковников. Эти авианосцы – по сути, единственное средство активной, маневренной обороны! Если их потерять, вряд ли что‑то удержит Конкордию от захвата Восемьсот Первого парсека! Да и десант непосредственно на Землю превратится из ночного кошмара адмирала Пантелеева в сухие слова оперативной сводки…»
А Растов, аккуратно промокнув рот салфеткой, заговорил вдруг на совсем другую тему.
– В последние двадцать лет Совет Директоров часто критиковали за «непатриотичную» политику в области оборонной индустрии. Действительно, с точки зрения обывателя многие факты не находили себе объяснения. Заказ на барражирующие истребители проекта «Гриф» был размещен не на предприятиях Российского Оборонного Концерна, что выглядело бы естественно, а в Индии. Новые торпедоносцы были закуплены в Европейской Директории, эскадрильи тяжелых истребителей «Хаген» – арендованы вместе с экипажами там же. Фрегаты типа «Цепкий» для нашего флота собраны на константинопольских верфях из комплектующих, поставленных по преимуществу заводами Директории Ислам. Наконец, программа «Сталь‑2», завершившаяся разработкой и принятием на вооружение истребителя‑штурмовика «Дюрандаль», реализована силами компании «Дитерхази и Родригес». Последнее обстоятельство тем страннее, что бюро Газади, разработавшее для «Дюрандаля» уникальный щит‑генератор, является зарубежной собственностью России. Не правда ли, форменное вредительство: уступить конкурентам программу производства неуязвимого истребителя, своими руками передав им патент на щит‑генератор, юридически принадлежащий родной стране?! – Растов лукаво улыбнулся.
– Должен вам открыть маленькую тайну, товарищи: такие конкуренты – нам не конкуренты.
Растов не сказал, в сущности, ничего смешного. Да и вообще – нам тогда было не до смеха, как писали в старых авантюрных романах, по жизни.  Но харизма этого удивительного человека была такова, что весь зал взорвался хохотом и аплодисментами.
«Такие конкуренты – нам не конкуренты!»
Хорошо, черт возьми.
– Россия достаточно богата, чтобы дубину для нас стругали немец, аргентинец да турок. В последние двадцать лет у наших  инженеров, у наших  рабочих были дела поважнее. Мы сделали все, чтобы освободить науку и производство от рутинных военных заказов и сосредоточиться на прорыве в будущее. И прорыв совершился. Здесь, в Технограде, были созданы боевые корабли нового поколения, равных которым нет у врага ни в металле, ни в чертежах. Их постройка и испытания составляли главную государственную тайну России. На темной стороне Луны для этих кораблей был построен пункт базирования и выделены собственные полигоны. Несколько лет шли всесторонние испытания и разработка концепции боевого применения. Мы не спешили использовать в бою корабли нового поколения, ограничившись эпизодическим привлечением двух из них к операции по захвату транспорта с делегацией верховных заотаров Конкордии в районе планеты Зуша. При этом противник даже не подозревал, что эти корабли присутствуют в районе операции; с его точки зрения, действовал один лишь «Адмирал Ушаков». К настоящему времени в строй введены и полностью укомплектованы экипажами четырнадцать вымпелов, сведенных в Главный Ударный флот. Насколько мы можем судить, существование этого соединения удалось сохранить в тайне. Противник по‑прежнему предполагает, что ему противостоит группировка обычных авианосцев и линкоров, и не учитывает в своих оперативных расчетах наличие у нас кораблей, разработанных и построенных в Технограде. Что же это за чудо‑корабли?.. Я думаю, на этот вопрос нам ответит товарищ Пушкин.
«А я и не знал, что у меня есть однофамилец в Ставке… – рассеянно подумал я. – Впрочем, фамилия достаточно распространенная…»
– Гвардии лейтенант Пушкин! Попрошу вас подняться на трибуну!
Столб света выхватил меня из полумрака.
Я временно лишился дара речи.
Растов смотрел прямо на меня. А вслед за ним – и весь зал.
«Что он от меня хочет? Какие еще чудо‑корабли? Я ничего не видел! И не мог!»
Кое‑как совладав с собой, я поднялся и начал продвигаться к проходу.
– А пока наш гость идет, я вам кое‑что поясню. – Растов улыбнулся. – В прошлом году, будучи еще кадетом, товарищ Пушкин на своем флуггере случайно залетел в запретный периметр, где проводились испытания наших новых кораблей. Конечно, он увидел то, чего видеть ему было не положено… Но что попишешь! Виноват‑то был не он, а начальство лунного полигона… Насколько нам известно, товарищ Пушкин полностью выполнил условия подписки о неразглашении и все свои впечатления оставил при себе. Но не пропадать же впечатлениям?! Верно, товарищи?
Тем временем я, кое‑как переставляя одеревеневшие ноги, вышел на свет и подошел к трибуне. Теперь я убедился, что все по‑честному, нет никакой «оптической фикции». И трибуна, и Председатель были настоящими.
– Прошу вас, – Растов отступил на полшага в сторону, уступая мне место, – расскажите нам, что вы видели. Главное, не забудьте упомянуть, что  вы передали в эфир сразу после встречи с этими кораблями. И не стесняйтесь, не стесняйтесь!
Ну и человек… Человечище! Сказал «не стесняйтесь» – и мне сразу стало легче дышать!
Я рассказал. Вполне обстоятельно. Как я уклонился во время учений от зенитчиков условного противника, ушел с ожидаемого курса и, залетев в очередной лунный цирк, увидел ни на что не похожих черных левиафанов, лежащих в бескрайнем озере светящейся жидкости.
– Очень странные конструкции, не знаю даже, с чем сравнивать, – сказал я. – Ясно только: корабли крупные, боевые, первого ранга. Но я был совершенно не подготовлен к такой встрече! Поэтому, товарищи… я принял их за чужаков, то есть… корабли инопланетян. Вот так. Что тут еще скажешь? Решил: конец всему! В Солнечную вторглась неизвестная раса, а наши об этом даже и не знают!
Я развел руками, в зале засмеялись.
– Спасибо, товарищ Пушкин. Ваш рассказ – лучший комплимент всему Технограду. Если уж вы, обнаружив наши корабли, можно сказать, в «домашних условиях», приняли их за чужаков, можете себе представить, что со страху примерещится конкордианцам!
Я вернулся в зал.
Ближайший офицер ГАБ знаком подозвал меня к себе и посадил на пустовавшее сиденье в первом ряду. Это было очень мило с его стороны, ведь мое родное место находилось далеко и притом по центру. Опять пришлось бы переполошить своих соседей, а среди них были два каперанга и даже эскадр‑капитан.
– Впрочем, можно предположить, что конкордианские экипажи не успеют ни удивиться, ни испугаться, – продолжил Растов. – Товарищ Пушкин видел корабли, когда они находились не в боевом, а взлетно‑посадочном режиме. В боевом режиме детища Технограда обнаружить практически невозможно. Поэтому поначалу в Генштабе хотели назвать их субмаринами. Однако, поскольку субмарины противокосмической обороны у нас уже есть, это предложение не прошло. Как‑то нехорошо выходило: океанские субмарины, космические субмарины… Хотели назвать «призраками», «фантомами»… Но это, согласимся, как‑то не по‑военному.
Поэтому был учрежден новый класс: Х‑крейсер. Этот класс делится на три подкласса: ударные, десантные и авианесущие Х‑крейсера, что отвечает трем типам кораблей, построенным по новой технологии. Мы хотели получить сбалансированное соединение, способное автономно решать стратегические наступательные задачи вплоть до захвата люксогеновых заводов Паркиды и даже, при благоприятных условиях, неприятельской столицы. К сожалению, наступательные задачи Главному Ударному флоту пока что ставить преждевременно. Но и в маневренной обороне он пригодится!
«Выходит, Риши была права? Мы готовились захватить Конкордию? Ведь Х‑крейсера были задуманы задолго до клонского нападения, но уже тогда их основным назначением должны были стать активные наступательные действия против Паркиды и даже Вэртрагны!.. Ну и что это меняет? Разве отсюда следует, что клоны – ангелочки, а мы – кровавые убийцы? Что говорят факты? Факты говорят, что клоны разрушили Москву, а не москвичи – Хосров! Не‑ет, Риши, я готов оставить этические разносолы тем, кто поумнее, но для себя считаю, что правильно мы нападение готовили! И очень жаль, что не успели! Февраль сего года я предпочел бы провести на Паркиде в компании боевых друзей, а не на Глаголе в обществе лагерной охраны!»
– И последнее. Конечно, вам сейчас не терпится удовлетворить профессиональное любопытство, узнать поподробней: что за зверь такой этот Х‑крейсер? Как выглядит? Благодаря чему достигается скрытность его действий на поле боя? Сколько флуггеров несут новые авианосцы, чем вооружены ударные крейсера? Радиус действия? Живучесть? Что ж, ваше любопытство будет удовлетворено. Сейчас близится обеденное время – вот и совместите приятное с полезным. В непринужденной обстановке дружеского обеда поговорите с инженерами Технограда, посмотрите видеоматериалы… Я же хочу остановиться на том, что важнее технических характеристик, – на именах новых кораблей. Наш флот имеет богатейшие традиции. Наши космические корабли из века в век принимают имена по наследству и возводят свою родословную порой к эпохе парусного флота. Но вы также знаете, что приходят тяжелые времена – и в огне сражений рождаются традиции новые… Как же назвать Х‑крейсера? Ведь их имена должны как нельзя лучше выразить философию нового флота! Вероятно, надо для начала решить: что же это за философия?
Растов по‑офицерски заложил левую руку за спину и, помахивая правой, принялся расхаживать около трибуны, рассуждая вслух:
– Х‑крейсера символизируют неколебимую стойкость нашего флота? Да, несомненно, символизируют. Тогда почему бы не назвать их в честь городов‑героев? «Сталинград», «Ленинград», «Севастополь»… Это грозные, правильные имена. Но линкоры типа «Сталинград» у нас уже в постройке; нехорошо получается… И вообще: разве только Х‑крейсера символизируют неколебимую стойкость нашего флота? Что же тогда символизируют другие корабли?
Растов сделал несколько шагов молча, в глубокой задумчивости.
– Возможно, благодаря Х‑крейсерам полнее раскроются стратегические дарования наших военачальников? Даст бог – раскроются… Но крупных кораблей, названных именами великих флотоводцев и полководцев, у нас всегда хватало, есть они и сейчас… Тогда мы подумали: что, если взять имена не адмиралов и маршалов, а простых героев – солдат, матросов и офицеров? Пусть будут десантные корабли «Колобанов» и «Лавриненко», авианосцы «Полбин» и «Клубов»! Мысль дельная, но… Но кому отдать предпочтение? Героев у нас очень много! Вдобавок эту идею уже несколько раз воплощали на нашем флоте, так сказать, по частям. Была и серия десантных кораблей «Цезарь Куников», и легкие авианосцы типа «Кожедуб»… Главное же, Х‑крейсера – корабли уникальные, поэтому имена им нужны соответствующие: неожиданные, небывалые, да еще с таким смыслом, чтобы у врага мороз пошел по коже!
Растов наконец остановился и посмотрел в зал.
– Много мы перебрали вариантов. Много отвергли остроумных предложений. И после долгих дебатов назвали корабли так: «Геродот», «Ксенофонт», «Ливий», «Тацит», «Прокопий», «Нестор», «Соловьев», «Карамзин», «Ключевский», «Моммзен», «Дьяконов», «Гумилев», «Вегнер» и, конечно же, «Соколов».
«Сплошь историки? Это еще почему?.. Где логика?»
В лад с моими мыслями прозвучали слова, которые расставили все по местам:
– Почему? Потому что, товарищи, именно этим кораблям суждено писать историю. Историю нашей победы.

Глава 12
Космическое сражение, вид сбоку

Январь, 2622 г. 
Планетолет «Счастливый» 
Орбита «Вешняя‑1000‑8», система Крокус 

– Чоруги? – переспросил Нарзоев и нервно рассмеялся.
– Что смешного? – Никита обиженно вздернул брови.
– Дорогой мой, чоруги используют для атмосферных полетов дисконтеры. А это были флуггеры. Наши  флуггеры.
– Как только у вас язык повернулся сказать такое?! Что за дикость?! Зачем же нашим флуггерам жечь собственную базу? – Башкирцева трясло от негодования.
– Наши не в смысле «русские», – поправился Нарзоев. – Я хотел сказать: созданные людьми.
– И чьи же? Чьи конкретно? Русские? Американские?
– Не знаю. Во время налета я боялся выходить на связь, чтобы они меня не засекли. Потом вызывал орбитальную диспетчерскую и космодром Пентамилья… Молчат.
– Этого не может быть, – пробормотал Никита, который все глубже погружался в пучины своего эго. – Флуггеры Великорасы… Какой в этом смысл?
– А улей? – подала голос Таня, обращаясь к Нарзоеву. – Может, поговорить с ним?
– С «Блэк Вельветом» связи нет и быть не должно. По крайней мере устойчивой. Планетолеты выводит на улей орбитальная диспетчерская, и только на последнем участке я связываюсь с ним непосредственно, – терпеливо пояснил Нарзоев.
Штейнгольц, который в то утро еще не проронил ни слова, вдруг сказал – неожиданно твердо, почти бодро:
– Надо полагать, диспетчерская и космодром разделили участь базы Альта‑Кемадо.
Таня думала так же. Поэтому, когда Штейнгольц высказал вслух ее затаенные страхи, она почувствовала даже нечто вроде облегчения.
Значит, у нее не паранойя. А если паранойя – так не у нее одной.
– Бред сумасшедшего! – отрезал Башкирцев. Нарзоев покачал головой.
– Хорошо бы, если бред, Юрий Петрович. Но факты – вещь упрямая: неопознанные флуггеры целенаправленно отутюжили военную базу Объединенных Наций. Значит, ошибки нет: кто‑то начал против нас боевые действия.
В этот момент Никита, как назло, сказал:
– Это какая‑то ошибка… Какая‑то ужасная ошибка.
Он не слышал! Он не желал слышать ни слова из того, что говорил Нарзоев!
Чаша терпения Тани переполнилась.
Никита сходит с ума… Мир сходит с ума… Воздух отравлен гарью… Руки, плечи, волосы – все в крошечных серо‑желтых крупицах… Прах кремированных заживо…
Таня уже примерилась, как бы залепить Никите увесистую затрещину, но почувствовала сильное головокружение, ноги сами подогнулись, и она обнаружила себя сидящей на корточках. Уткнув голову в колени, Таня зарыдала.
Утешать ее никто не спешил. Никита сам нуждался в неотложной психологической помощи. Башкирцев – по большому счету тоже, хотя в его случае над депрессией одержал верх реактивный психоз. Едва дослушав Нарзоева, он принялся бегать взад‑вперед, выкрикивая:
– Боевые действия!.. Действия!.. Боевые!.. Ну прямо Гай Юлий Цезарь, Галльская война!.. «После этого сражения»!.. «Цезарь считал уже совершенно недопустимым»!.. «Выслушивать послов»!.. «И принимать какие‑либо предложения»!.. «От людей»!.. Господи боже мой, «боевые действия», ересь какая… «Которые сначала лживо и коварно просили мира, а затем сами, без всякого повода, открыли боевые действия»!
Штейнгольц же решил игнорировать всех присутствующих, кроме Нарзоева, которого сразу охотно признал в сложившейся ситуации за старшего.
– Да, атака была вполне осознанной, – сказал он. – Но, возможно, это не война, а чья‑то масштабная провокация? Скажем, инопланетяне захватили несколько наших флуггеров? Те же чоруги?
– В чоругов я не верю, хоть убейте… Но коллективное помешательство нескольких пилотов могу допустить… Все‑таки мы в глухом Внеземелье… Правда, как объяснить тогда потерю связи? Тоже помешательством? Чьим? Операторов? Многовато психов для одной захудалой колонии!
– Не знаю. Давайте лучше поскорее отсюда выбираться.
– А вот это лишнее. Думаю, самое правильное – не делать ничего. Вообще ничего. Подождем, пока ситуация не прояснится.
– Да, но если мы будем сидеть сложа руки – «Блэк Вельвет» уйдет без нас!
– А вы уверены, что он цел – ваш «Блэк Вельвет»?
– Н‑нет… Послушайте, а сколько отсюда до Пентамильи?
– Где‑то шесть триста.
– Шесть тысяч триста километров?
– Да.
– Надо лететь туда, вот что. Для планетолета это не расстояние!
– В космосе. Для длительных атмосферных перелетов «Счастливый» не предназначен. Придется совершить суборбитальный прыжок.
– Ну и что? Тем лучше! Полчаса – и мы на месте!
– Сожжем очень много топлива при посадке. И если только нас в Пентамилье не заправят, нам может не хватить на взлет и маневры возле улья.
– Погодите‑погодите, мы сейчас запутаемся… – Если бы Таня перестала реветь и прислушалась к их разговору, она обратила бы внимание, что Штейнгольц только кажется спокойным и рассудительным, а на самом деле в голове у него воцарился такой же хаос, как у Башкирцева с Андреевым. – Погодите, Алекс… Давайте перебирать варианты аккуратно… Вариант первый: допустим, улей еще цел и в Пентамилье что‑то уцелело, но выведен из строя узел связи…
– Да какие тут «варианты»! – к разговору вновь присоединился Башкирцев. – Давайте для начала успокоимся! И перестанем тыкать пальцем в небо!
– Давайте успокоимся, вот именно! – не выдержал Нарзоев. – Хватит кричать!
Он был так возбужден, что не сразу отреагировал на зуммер вызова: ожил дистанционный терминал. Удобная штука, терминал позволял пилотам пользоваться мощным бортовым оборудованием связи «Счастливого», находясь в нескольких километрах от планетолета.
– Да! Да! Слушаю! – закричал Нарзоев в трубку с раздражением человека, которого непрошеный звонок оторвал от важного разговора с интересным, обаятельным собеседником (чего и в помине не было). Пилот, похоже, не сразу сообразил, что появилась та самая долгожданная связь,  отсутствие которой вызвало столько малоосмысленной болтовни.
– Не понимаю! Говорите по‑русски!.. Ч‑черт… Как будет по‑испански «говорите по‑русски»? – Это Башкирцеву.
– Что‑то там эн руссо… халар… хавлар… Хаблар эн руссо, да.
– Но рекогнисьо! Хаблар эн руссо!
– Что вы фантазируете?! – воскликнул Башкирцев. – Какое еще «рекогнисьо»?! «Понимать» – это «компренде»! Дайте мне!
– Идите на хер и там погибните! Я из‑за вас координат не расслышал! – заорал на него Нарзоев.
И, отойдя на несколько метров в сторону, вдруг заговорил совершенно новым, деловым тоном:
– Да. «Счастливый», служебный планетолет РАН… Да, «Блэк Вельвет». Записываю… Аш тысяча, подтверждаю… Не понял, повторите… Наклонение восемь, подтверждаю… Фи сорок четыре ноль пять… Имеются… Деревня, то есть лагерь археологов… И база Альта‑Кемадо… Кажется, уничтожена полностью…
При этом, задрав голову, Нарзоев шарил глазами по небу, будто бы именно там находился его собеседник. Вообще‑то так и было, но бледный от возмущения Башкирцев (которого не посылали по старинному русскому адресу уже лет сорок) решил, что пилот окончательно свихнулся. Его даже посетило подозрение, не является ли беседа Нарзоева чистой симуляцией, не говорит ли пилот в мертвую трубку.
Но тут Нарзоев посмотрел в сторону моря… и профессор, проследив его взгляд, был вынужден признать, что у него разыгралась мнительность!
Несколько черточек. Флуггеры. Нарзоев помахал им рукой.
– Вижу вас… Да, почти точно напротив Цирка… Алексей Нарзоев… Нар‑зо‑ев… Удачи и вам, команданте! Хаста пронто!
Пилот сунул трубку обратно в нагрудный карман.
– А теперь, Нарзоев, извольте немедленно извиниться! – потребовал Башкирцев.
– Что?
– Извинитесь! Или я… или я вас больше не знаю!
– За что извиняться‑то?
– То есть как? По‑вашему, вам не за что извиняться?!
– А… Ну извините… Да что вы, профессор, в самом деле?!! Какие могут быть извинения?! Вы знаете, с кем я только что говорил? С вон теми истребителями! И вы знаете, что мне сказали? Война началась! Война с Конкордией, профессор! Мы должны немедленно отправляться на рандеву с ульем! Иначе будет поздно, а может быть – уже  поздно!

Все худшее было впереди – как бы Тане и ее спутникам ни хотелось обратного.
Никита ни в какую не переходил с шага на бег. Тогда Нарзоев, уже вконец взбеленившись, вытащил большой блестящий пистолет и дважды выстрелил в землю рядом с Никитой.
Подействовало. И не только на Никиту.
Все вдруг вспомнили, что у гражданских пилотов есть табельное оружие. И что в случае чрезвычайных обстоятельств гражданские пилоты получают полномочия казнить и миловать наравне с офицерами военфлота. И наконец, что никто из них, кроме Нарзоева, не заставит планетолет взлететь. Да что там! Даже SOS передать не сумеет!
А значит, главный у них сегодня – неприметный «тунеядец» Алексей Нарзоев, уделом которого на всем протяжении экспедиции были нежные фантазии о жене и бурные фантазии о любовнице.
Когда они, спотыкаясь от страха едва ли не на каждой ступеньке, карабкались на борт планетолета, Таня вдруг выпалила пилоту в спину:
– А можно я с вами?!
– Куда?
– В кабину. – Нарзоев не ответил.
– Там же теперь есть место!
Нарзоев снова сделал вид, что не слышит.
Уже в салоне планетолета он обернулся. Выражение его лица говорило: «Шла бы ты, девочка, по тому адресу, который можешь узнать у Башкирцева».
Но пилот только пожал плечами и сказал:
– Да, пожалуйста.
Скорее всего ему не хотелось, чтобы кресло рядом с ним пустовало, напоминая о незавидной судьбе Шульги.
Так Таня впервые в жизни оказалась в кабине настоящего космического аппарата. Ну а Башкирцев, Штейнгольц и Никита отправились в пассажирский салон.
– Наушники наденьте, – посоветовал Нарзоев Тане. – Вряд ли пригодятся по прямому назначению, но стартовать будем сердито, так что уши придется поберечь. Такой звукоизоляции, как в обитаемом отсеке, у пилотов нет.
От полосы оторвались, к счастью, без проблем.
Сразу после взлета Нарзоев поставил «Счастливого» на дыбы и, не жалея пассажиров, начал вертикальный выход из атмосферы в стиле «заря космонавтики».
Перегрузка была ощутимая, но все же сносная. Такие любой здоровый человек способен выдерживать минут двадцать‑тридцать и безо всякого сенокса. Тем более – Таня.
Совсем скоро атмосфера осталась за кормой.
Чернота и звезды.
Планетолет быстро вышел на низкую орбиту. Нарзоев убрал тягу. Воцарилась невесомость.
Теперь требовалось уточнить свое место и рассчитать оптимальную траекторию перелета к «Блэк Вельвету».
Танин взгляд метался от звезды к звезде, от экрана к экрану.
Если и вправду война с Конкордией – где же вражеский флот?
Где наши отважные эскадры?
Где, в конце концов, улей?
Таня не отдавала себе отчета, сколь ничтожно мала вероятность, наугад выскочив на орбиту, оказаться так близко к космическому кораблю, чтобы его можно было разглядеть невооруженным глазом. Особенно когда корабль этот не гражданский и не сверкает, как елочная игрушка, но, напротив, покрыт космическим камуфляжем.
Таня не увидела грозный флот вторжения. Она вообще не обнаружила никаких следов присутствия человека в планетной системе. Зеленоватое пузо Вешней и засеянная звездами пустота над ним были такими же, какими они открылись первопроходцам Главдальразведки двести лет назад.
Увы! То, что Таня не видела врага, еще не означало, что его нет вовсе.
Наушники неожиданно ожили.
Говорили по‑испански, но через хороший бортовой переводчик.
– Фрегат «Камарад Лепанто» вызывает «Счастливый»! «Счастливый», вы слышите меня?
– Здесь «Счастливый». Слышу чисто.
– В вашем направлении движется группа неопознанных флуггеров. Текущая дистанция – два. Высота триста, скорость пятьдесят, экваториальный курс – двадцать четыре.
Пальцы Нарзоева летали над клавиатурой. Прикусив губу, он деловито вбивал полученные данные в парсер.
– Вас понял. Какие будут рекомендации?
– Не рекомендации, а приказания. Как старший на рейде приказываю…
В наушники ворвался гул лопающихся струн вперемежку с оглушительным скрежетом – словно стая стальных тигров рвала в клочья жестяной рояль. Спустя пару секунд сработали фильтры, и воцарилась тишина.
Вот и все, что они услышали от теньете‑де‑навио Карло Мачетанса, командира фрегата «Камарад Лепанто».
– Они… уже погибли? – спросила Таня.
– Не знаю.
– Но это же мы слышали… как трещит фюзеляж?
– У космического корабля не фюзеляж, а корпус… Или еще можно – планер…
Говоря это, Нарзоев ни на секунду не прекращал расчетов. Экраны парсера стремительно заполнялись столбцами цифр и разноцветными пучками траекторий: рекомендованных зеленых, рискованных желтых и запрещенных красных.
– He надо мне зубы заговаривать, я не маленькая девочка!
– Ничего я вам не заговариваю. Связь прервалась скорее всего потому, что канал заглушен врагом. А что сейчас с фрегатом – я знать не могу, так же как и вы.
– Но мы… мы все равно погибнем? – спросила Таня.
Нарзоев на несколько секунд оцепенел, вдумываясь в результаты вычислений, и наконец наградил ее тяжелым взглядом.
– Имеем все шансы.
И, не отвлекаясь больше на докучливого «второго пилота», Нарзоев притопил клавишу громкой связи с обитаемым отсеком:
– Товарищи ученые! Кто поспешил поднять фиксаторы безопасности – срочно опускайте обратно! На этот раз – не для проформы! Повторяю: вопрос жизни и смерти. У вас есть десять секунд. Даю отсчет: десять… девять…
Нарзоев включил ориентационные двигатели. Звезды на небесном своде плавно поплыли влево и вверх.
– Шесть… пять…
«Счастливый» опускал нос. Судя по тому, что узнаваемые разводы облачных циклонов над планетой теперь не набегали на планетолет, а, наоборот, плавно выползали из‑под его брюха, Нарзоев развернул «Счастливый» кормой вперед по направлению орбитального движения. Таня не понимала, что творится, но ей уже было страшно. Это вам не аттракционы на Екатерине…
– Три… два…
– Мы возвращаемся на Вешнюю? Садимся, да?
– Заткнись… Один!
Нарзоев дал тягу на маршевые двигатели.
– Нет уж, не заткнусь! Не заткнусь! Не заткнусь! А будете мне хамить – начну колотить по всем кнопкам без разбору! То‑то полетаем! Как в том анекдоте про волка, зайца и ворону в пассажирском флуггере!
Нарзоев с сомнением покосился на свой пистолет, но решил не обострять.
– Ладно, не бери дурного в голову. Обещаю больше не хамить. А ты, уж будь добра, забудь о кнопках. И без того мы в заднице.
– С каких это пор мы на «ты»?
– С этой минуты.
– Договорились. Ну так объясняй: что мы делаем?
– Объясняю, – вздохнул Нарзоев, убирая тягу. – Я затормозил. Скорость наша упала до суборбитальной… Сейчас мы снова разворачиваемся носом по вектору движения… И начинаем снижаться, ускоряясь на восемь метров в секунду каждую секунду. То есть на величину местного g. Говоря по‑русски, мы падаем на Вешнюю. Но не отвесно, а полого…
– Ага, так мы все‑таки садимся обратно?
– Нет. Ты видела, как плоский камешек рикошетирует от поверхности воды?
– Конечно!
– Ну так вот: мы сейчас станем таким камешком. Войдем на время в верхние слои атмосферы и, срикошетив от нее, снова выскочим в открытый космос. Классика!
– А зачем эта классика нужна?
– Чтобы жить. Я хочу «поднырнуть» под вражеские флуггеры. Одновременно мы приблизимся к району ожидания улья. Если только он еще ждет…
– Так мы летим флуггерам навстречу?! – ахнула Таня.
– Других вариантов нет… Да ты не переживай так!
– Но они же… Они же будут в нас стрелять!
– Очень может быть. Но попасть в нас на встречно‑скрещенных курсах им будет не так‑то легко. Плюс ко всему нас немножечко «смажет» естественная плазма… Ты «Фрегат „Меркурий“ смотрела?
– Н‑нет…
– Да его все смотрели! Вспомни, там еще Таманский в главной роли! Навигатора играет, с бородкой, ну?
– А! Премьера на прошлый Новый год?
– Да.
– Видела.
– Ну вот, они на своем фрегате тот же самый трюк делают… Кстати, не знаю, все мои друзья плевались: «какое говнище! так не бывает!» А как по мне – ничего. Есть там пара глупостей, но так, в общем, все похоже на правду. Хорошие у них консультанты были, вот что я тебе скажу.
– Ты меня лучше не пугай. Я фильма толком уже не помню… Но как у них щеки к ушам сползали от перегрузок – такое не забудешь.
– Ну, это‑то как раз говнище, – хмыкнул пилот.
Планетолет вошел в верхние, крайне разреженные слои атмосферы. Но скорость у него была такая, что хватило и этого. Аппарат затрясся, будто пахал брюхом булыжную мостовую.
Вокруг носового обтекателя распустилась хризантема синего плазменного пламени.
Перегрузка росла.
Каждая клеточка, каждый грамм воды в организме стали тяжелее в полтора раза…
В два…
Два с половиной…
Три…
Три с половиной…
Откуда‑то из недр планетолета доносились резкие ритмичные щелчки.
При достаточном воображении их можно было принять за первый признак необратимого гофрирования обшивки. Затем: растрескивание, свищевание, потеря герметичности. И заключительные аккорды: струи плазмы на гиперзвуке врываются внутрь «Счастливого»… дочиста вылизывают отсеки… за доли секунды кремируют пассажиров… и на прощание рвут планетолет в клочья.
К счастью, в этой  области воображение у Тани было очень бедным. Щелчкам она значения не придала и ужасы динамического разрушения аппарата для себя не живописала. Чего не скажешь о Нарзоеве, который, как говорится, передумал тысячу думушек. Конечно, гофрирование обшивки здесь совершенно ни при чем, но…
Но что же там щелкает?
Вот дрянь! Что?
Четыре…
Четыре с половиной…
Пять, шесть, шесть с половиной, семь…
Восемь…
Восемь с половиной…
Восемь и семь…
Около 8,8 g индикатор перегрузки успокоился, поигрывая цифрами уже в сотых долях: 8,81… 8,85… 8,83… 8,81…
Их жесткий маневр не шел ни в какое сравнение с перегрузками при обычном, штатном заходе на посадку.
Таня хотела сказать: «Ух ты».
Или закричать: «Хватит!»
А может быть, просто ахнуть: «Господи…»
Но обнаружила, что не может говорить. Механически.  Даже, наверное, предсмертный хрип не смог бы сейчас прорваться через спазмированные челюсти. Единственным членом во всем теле, который худо‑бедно повиновался, оказался лучезапястный сустав правой руки и его пять подданных – пальцев.
Таня напряглась и поскребла по подлокотнику кресла. Из принципа. После чего правая кисть тоже окончательно отказала в повиновении.
Был, однако, в этой пытке один положительный момент: Таня и думать забыла о страшных черных флуггерах, чьи лазерные пушки могли расправиться с их скорлупкой в один‑два залпа. Какие уж тут флуггеры, если «Счастливый» рискует просто не дожить до встречи с ними!
И вот, когда уже казалось, что они навеки останутся в этом трясущемся, пощелкивающем, налитом свинцом аду, стало еще хуже.
В естественное падение‑планирование, которое должно было вскоре завершиться аэродинамическим выталкиванием планетолета из атмосферы, вмешалась мощь двигателей.
«Счастливый» резко задрал нос – при этом лепестки синей хризантемы удлинились и пощекотали стеклопакеты кабины.
Таня почувствовала, что вот‑вот отключится. Лишь то обстоятельство, что ее сопротивляемость перегрузкам была повышена сеноксом – как у настоящего пилота, – удержало ее в сознании.
К счастью, уже через минуту на борту «Счастливого» установился нормальный вес. Установилась бы и блаженная невесомость, если б только Нарзоев выключил маршевые двигатели. Но он не спешил с этим, забираясь все выше.
Подозрительное пощелкивание прекратилось.
Нарзоев шумно, с видимым облегчением, вздохнул.
– Куда теперь? – спросила Таня. Можно сказать, бодро спросила, учитывая пережитое.
– К «Блэк Вельвету».
– Он далеко?
– Теперь близко. Согласно данным, переданным с флуггеров, улей сошел с геостационара на низкую орбиту, чтобы облегчить эвакуацию таких планетолетов, как наш. А нырок через атмосферу я провел так, чтобы «Счастливый» оказался как можно ближе к расчетной точке.
– Что значит к расчетной? Разве вы не знаете точно, где находится улей?! – Таня забеспокоилась.
– О господи, нет, конечно! Откуда? Я принял по радио только начальные координаты улья и параметры орбиты. Исходя из этого, можно вычислить, где улей окажется в такой‑то момент времени. Но если он поменяет орбиту, а связь не восстановится… О, гляди, да это же он!
Таня принялась таращиться в открытый космос, надеясь увидеть две гигантские серебристые бочки, нанизанные на тонкую ось, – приблизительно так выглядел паром‑улей с близкого расстояния.
И вновь без толку.
– Где?
– Да на верхнюю панель смотри, ду… глупышка.
На добавочную приборную панель над лобовым стеклом был вынесен контрольный интерфейс радиомаяка. Любой, кто умеет читать по полуаналоговым приборам, обнаружил бы, что произошел долгожданный захват (зеленый глазок), что курс у них верный (мигающий красный крест был лишь ненамного смещен вниз‑вправо от зеленого), а дистанция самая что ни на есть детская – две с половиной тысячи километров.
Все те же самые факты были отражены и на интегральных мониторах в самом наглядном виде, но Нарзоев принадлежал к той категории пилотов, которые в первую очередь уделяют внимание показаниям независимых индикаторов. Если они есть, конечно.
– Смотрю. И что?
– А то, что у «Счастливого», оказывается, отличное железо! В вихре наведенных помех мы сумели вычленить несколько импульсов радиомаяка «Блэк Вельвета»! Мы запеленговали улей, а парсер произвел доуточнение элементов его орбиты! Теперь смотри, что я делаю…
Нарзоев с демонстративной вальяжностью протянул руку к панели автопилота.
– Смотри внимательно. Ти‑ти‑ти‑та‑та…
Его пальцы выбили заученную последовательность нажатий.
– И все. Все, дорогая моя! Пусть железо трудится. Больше от меня уже ничего не зависит.
Нарзоев с наслаждением потянулся, хрустнув косточками.

Планетолет должен был достичь улья за пять минут. Даже с учетом синхронизации орбиты, торможения и прецизионной коррекции для захвата с последующим докованием их полет обещал завершиться в течение четверти часа.
Пилот, прикрыв глаза, полностью ушел в себя.
Да, от него действительно ничего больше не зависело.
Но, как оказалось, хорошего в этом было мало.
– Глядите‑ка! Глядите! – вдруг закричала Таня.
– Ну чего там еще? – устало спросил Нарзоев.
– Наши! Наш фрегат! Я даже могу прочесть его название! «Камарад Лепанто»! Тот самый, который старший на рейде!
Нарзоев наконец‑то открыл глаза.
– Чего‑о?.. Где?.. Мать честная!
Фрегат шел параллельным курсом – правее и несколько выше. Он был так близко, насколько это вообще возможно в космосе! Пожалуй, ближе даже, чем допускали нормы безопасности полетов!
Считанные десятки метров отделяли крошечный «Счастливый» от грозной боевой махины. Фрегат неспешно обгонял их, занимая позицию на курсовом угле сорок пять. Затем фрегат дал короткий, расчетливый импульс носовыми дюзами и «остановился». Теперь взаимная скорость «Камарада Лепанто» и «Счастливого» равнялась нулю, хотя – по отношению к Вешней – они изменяли свое положение в пространстве на девять километров ежесекундно.
Для Тани появление фрегата было событием радостным, но по большому счету – самоочевидным.
Ну как же! Раз всякие корабли снуют туда‑сюда вокруг Вешней, должны же они когда‑то встречаться! То, что просто так  фрегат не станет подходить к гражданской лохани вплотную, что подобная оказия попросту немыслима, – Таня не понимала.
А Нарзоев понимал. Без особой надежды он попытался вызвать корабль.
На этот раз помех в эфире не было, но фрегат молчал, как мертвый. Вместо ответа «Камарад Лепанто» пыхнул ориентационными дюзами и стремительно провернулся на сто восемьдесят градусов вдоль продольной оси, встав по отношению к планетолету «вверх ногами».
При этом Нарзоев успел заметить сразу несколько нехороших вещей.
Правый борт корабля был украшен звездообразной пробоиной – несомненное свидетельство недавнего прямого попадания.
Одновременно с проворотом фрегата его зенитные башни перебросили стволы с борта на борт.
Крышки пусковой установки на корме одна за другой отъехали вбок, обнажив острые мордочки ракет «космос – космос».
Через секунду блеснула двойная молния… Вторая… Третья…
Ракеты выстреливались из шахт с такой скоростью, что за ними было невозможно уследить взглядом. Глаз фиксировал только ослепительную вспышку вышибного заряда и запуск реактивного двигателя – уже на почтительном расстоянии от фрегата.
– Ой! – Таня наконец сообразила, что фрегат появился здесь не ради того, чтобы его капитан помахал ей ручкой на прощание. – Алекс, что это?!
– Космическое сражение, – глухо сказал Нарзоев. – Настоящее.
– А где же враги?!
– Подозреваю, где‑то там. – Он показал пальцем в пол.
– Под нами?!
– Если тебе так хочется – да… Хотя, похоже, правильнее было бы сказать «везде»…
Фрегат вновь переориентировался – на этот раз он лег на левый борт, повернувшись к «Счастливому» каплевидными надстройками с выдвижными стремянками антенн. Корабль вел огонь на оба борта: половина его башен стреляла «вниз», вторая половина – «вверх».
Затем «Камарад Лепанто» выдал долгий тормозной импульс (Нарзоев не позавидовал экипажу – на глазок ребятам досталось девять‑десять g). «Счастливый» быстро вырвался вперед.
Когда они проходили мимо, перед носом фрегата сверкнула неяркая вспышка.
– Есть! Вот черти! Ай, Аргентина, уважаю! – Нарзоев завопил так, будто его любимые «пахтакоровцы» вогнали мяч в ворота ненавистного «Спартака». При счете 1:1. На последней минуте матча.
– Что? – пролепетала Таня.
– Они только что умудрились уклониться от ракеты! Ты видела? Пропустили перед носом! Она, конечно, рванула! Но это не прямое попадание! Не прямое!
– А может… может, нам полететь побыстрее? – осторожно предложила Таня, которая осознала, что все это не шуточки. Хотя взрывы в космосе не порождают грохота и дымных облаков, хотя не видны ни враги, ни растерзанные тела, ни окровавленные внутренности, но – «Камарад Лепанто» ведет жестокий бой. Здесь стреляют, и даже ракетами, и даже боевыми, и даже… с намерением попасть!
Стало быть, могут попасть и в «Счастливый»? Ой мамочки!
Могут – и еще как.
От следующей серии ракет фрегат, увы, уклониться не смог. Две он сбил, но третья настигла добычу.
Палуба между двумя носовыми башнями вспучилась и, лопнув, выплюнула облако огня. Спустя секунду последовал вторичный взрыв в топливных баках ориентационных дюз, и между башнями на мгновение выросли несколько тонких колонн синего пламени.
В следующую секунду корабль скрылся из виду, уплыв за корму «Счастливого». Примитивное оптическое оборудование планетолета не позволяло вести качественный круговой обзор.
В качестве утешения («достается не только нашим!») на расстоянии прямой видимости проплыл технопризрак, который еще минуту назад являлся боевым флуггером. Крылья, стабилизаторы и носовой обтекатель сохранили приблизительное взаимное расположение – не хватало только остекления кабины и порядочного куска центроплана, превратившегося в облако мелких обломков‑сателлитов.
Нарзоев догадался, что машина была разобрана прямым попаданием мощной ракеты с фрегата, но благополучно продолжала полет по инерции – как и должно быть при полном отсутствии сопротивления среды.
– Я говорю: полетели быстрее! – повторила Таня.
– Я бы рад, да только нельзя, – вздохнул Нарзоев. – Проскочим этот долбаный «Вельвет» – и тогда пиши‑пропало. Наоборот, сейчас начнем сбрасывать скорость.
Стоило ему это сказать – и автопилот, выполняя программу стыковки с ульем, привел в действие маневровые дюзы.

Ни Таня, ни Нарзоев, ни Башкирцев со Штейнгольцем – хотя и были они вроде как непосредственными участниками событий – так толком и не поняли, что же произошло в тот день на орбите «Вешняя‑1000‑8».
А вот что.
Капитан улья, северный американец Эйприл Ту Сиэтл, не поверил, что началась война,  поэтому он спокойно выполнил приказ старшего на рейде и подошел к планете поближе, чтобы принять три ожидавшихся планетолета: две вызывающе аляповатых морковки чоругов и нарядный голубенький челнок традиционного дизайна, принадлежащий русской организации под названием РАН. Что такое РАН, Эйприл точно не знал, но полагал, что это очередная парадная вывеска для филиала ГАБ.
Одна морковка чоругов прибыла почти сразу, другая задерживалась. Не появлялся и русский челнок.
Когда связь с фрегатом «Камарад Лепанто» потонула в скрежете помех, Эйприл начал неспешно готовить улей к отлету – в частности, передал всем находящимся в док‑камерах планетолетам «первый звонок».
Затем системы наблюдения – достаточно совершенные, как и у любого звездолета‑дальнобойщика, – засекли фрегат, направляющийся к «Блэк Вельвету».
«Очень любезно со стороны этих парней, – сказал капитан. – Под защитой военного флота мы будем чувствовать себя в полной безопасности».
Но по мере приближения фрегата обнаружилось, что он находится в странной компании. Параллельным курсом с ним шли двое малюток. Надо думать, это были ожидаемые планетолеты. Еще четыре относительно небольших объекта маневрировали на почтительном отдалении от фрегата, а два других появились со стороны Крокуса – и эта пара тоже приближалась.
Первым догадался навигатор: «Фрегат прикрывает планетолеты. Остальные отметки – флуггеры. И они не на нашей стороне, сэр».
Становилось горячо. Капитан отдал приказ немедленно уходить в Х‑матрицу, но неожиданно был арестован вместе с навигатором и двумя пилотами.
Чего только не случалось с капитаном Эйприлом, но такое! Неслыханная наглость! На собственном ходовом мостике! Впрочем, война тоже не каждый день начинается…
Чоруги, вылезшие из своей морковки в нарушение всех карантинных запретов, свалились как снег на голову. Они угрожали экипажу продолговатыми предметами, завернутыми в ткань. Они тарахтели без умолку, бегали по стенам и требовали повременить с Х‑переходом, пока свое законное место в док‑камере не займет планетолет их собратьев «Жгучий ветерок».
Когда Эйприл и его офицеры сдали оружие, выяснилось, что чоруги угрожали им обычными универсальными отвертками. Но теперь‑то у них появились трофейные кольты! Пришлось смириться с позором и выполнять требования чертовых космораков.
И даже после того как в улей угодила ракета, выпущенная конкордианским штурмовиком, чоруги продолжали упорствовать: ждать «Жгучий ветерок»!
Поступил пугающий доклад о том, что «Блэк Вельвет» не сможет использовать люксоген из правой группы танков: перебита магистраль. Это значило, что плановый прыжок к планете Екатерина невозможен.
Чоруги потребовали быстрого перерасчета колоний, оставшихся в пределах досягаемости улья. Также они милостиво разрешили пилотам продолжить прерванную подготовку к Х‑переходу, ведь планетолет землян, а вслед за ним и «Жгучий ветерок» наконец‑то произвели первичное докование. А жесткую фиксацию, вентилирование док‑камер, слив топлива и прочие послестыковочные процедуры планетолеты могли произвести и после прыжка.
Бац! Второе попадание.
Сразу за ним – третье! В маршевую группу «D».
На ходовом мостике мигнул свет.
К этому времени улей уже набрал приличную скорость.
А навигатор, приняв во внимание, что группа «D» выведена из строя, выдал ошеломляющий ответ: нет таких колоний!
«Мы можем достичь только окрестностей Пельты, – сказал он, – но до самой планеты останется четыре‑пять световых недель. Ближе подобраться никак нельзя. На Пельте нет крупных поселений, но есть ученые и военные. Мы с ними свяжемся, они нас спасут».
«Блэк Вельвет» вздрогнул в четвертый раз.
«…Но поскольку очередным попаданием уничтожен X‑передатчик, – покосившись на приборы, бесстрастно продолжал навигатор, – то связаться с Пельтой без затрат времени мы не сможем. Придется ждать те самые четыре‑пять недель, пока их не достигнет наш радиосигнал».
«Плохо. Очень плохо. Я надеялся попасть домой к половой линьке детей моих детей, – сказал старший чоруг. – Но делать нечего: прыгаем к Пельте!»
На самом деле за те быстрые мгновения чоруг успел сказать многим больше. Например, перечислил имена полутора десятков родственников, званных на праздник, и расхвалил заготовленные подарки. Но переводчик фильтровал ультраречевые потоки, которыми фонтанировали педипальпы чоруга.
Пятая ракета попала в центральный ствол «Блэк Вельвета» недалеко от ходовой рубки, взорвалась в междустенном пространстве и изрешетила осколками люксогеновый танк.
Люксоген неспешно потек. Двигатель ракеты еще несколько секунд проработал, выжигая остатки последней топливной шашки. Он вертелся волчком, реактивная струя испаряла люксоген, но для детонации этого чудесного вещества подобных условий было еще недостаточно.
Улей «Блэк Вельвет» благополучно ушел в Х‑матрицу, лишив конкордианских пилотов удовольствия стать свидетелями его гибели.

Последняя минута показалась Тане, конечно же, самой‑самой долгой. Улей убегал, планетолет – догонял. Относительная скорость сближения стала совсем невелика. По периметру отверстого зева док‑камеры показались страховочные штанги‑манипуляторы – гигантский кальмар вытянул щупальца, готовясь схватить добычу.
Только тогда Нарзоев обнаружил еще один планетолет, направляющийся к соседней док‑камере.
– А вот это, Таня, чоруги. На черт знает чем летают…
Но ей было не до чоругов – в поле зрения вновь появился «Камарад Лепанто».
Силуэт корабля заметно изменился – исчезла половина надстроек, а кормовые башни фрегата застыли неподвижно с неловко задранными стволами.
Казалось, жизнь ушла из «Камарада Лепанто»…
Когда сверкнула уже знакомая двойная вспышка, Таня от радости была готова захлопать в ладоши.
– Они защищают нас! По‑прежнему!
– Чего же ты хотела? – устало спросил Нарзоев. – Работа у людей такая… Ракетами стрелять.
И тут Тане открылся новый лик смерти – увы, не последний в тот день.
У фрегата появился неназванный, но страшный противник. Таня не ведала его имени, она не знала даже – это порождение Великорасы или чужак.
Далеко‑далеко вспыхнули восемь красных звездочек. Вспыхнули – и сразу же погасли.
Это была причина.
Когда носовой обтекатель планетолета был уже в док‑камере, обнаружилось следствие: каскад разрывов вокруг «Камарада Лепанто».
Комендоры конкордианского линкора добились и прямого попадания: корма фрегата качнулась вверх‑вниз, как обрубленный хвост эрдельтерьера!
И еще раз вверх‑вниз!
Сила страшного внутреннего взрыва пробила себе дорогу – и, провернувшись вокруг своей оси, корма оторвалась.
– Им конец, – еле вымолвила Таня.
– Еще повоюют, – бессовестно соврал Нарзоев.

Потом – несколько стаканов клаустрофобии.
Потом – всеотрицающая дурь Х‑матрицы.
Потом – возвращение в здесь‑бытие.
– Неужели?! – выдохнула Таня. Такой счастливой она себя еще никогда не чувствовала!
– Определенно, это был Х‑переход, – сказал Нарзоев с академической осторожностью.
– Значит – спасены?!
– Надеюсь… Мне не очень понравились толчки после докования… Кажется, в улей стреляли… И, кажется, успешно…
– Так давайте спросим у экипажа «Блэк Вельвета»!
– Я бы рад… Но мы не подсоединились к корабельной сети… Что‑то у них крепко сломалось…
Ворота шлюза за «Счастливым» должны были закрыться сразу после первичного докования. Но конкордианские ракеты не только проделали несколько дырок в корпусе «Блэк Вельвета» (что было не смертельно), не только повредили двигатели и привели к утечке люксогена, но и разрушили часть магистралей. Отказало электропитание вспомогательных механизмов и линии внутренней связи.
Приводы шлюзовых ворот были обесточены. Из‑за этого в док‑камере по‑прежнему царил вакуум. Из‑за этого, в свою очередь, Таня и Нарзоев не услышали, как на «Блэк Вельвете» взорвался наконец люксоген из разрушенного танка.
Ярче солнца полыхнули облака плазмы. Пробивая влет все преграды, с гиперзвуковой скоростью ударили струи расплавленного металла.
Центральный ствол переломился. Обломкам ствола с нанизанными на них исполинскими «бочками», в которых находились док‑камеры, плазменные токи сообщили вращательные моменты. Вместо того чтобы разлететься в стороны, «бочки» начали сближаться.
В момент взрыва «Блэк Вельвет» тряхнуло так, что Таня едва не откусила себе язык.
Их спасла интуиция Нарзоева.
Не зная масштабов катастрофы, но справедливо предполагая самое худшее, пилот немедленно привел в действие группу носовых дюз. В данной ситуации они были использованы как стартовые ускорители. Злое пламя ударило в огнеупорную облицовку дока, отразилось от стен, плеснуло в лобовое стекло…
Таня заверещала – от неожиданности, от испуга, от черной обиды на судьбу: ведь они спасены, спасены, они уже столько пережили, почему же снова?!
Стирая в порошок, в молекулы  полимерные рубашки на блокировочных брусьях, «Счастливый» пополз кормой вперед к воротам. Корпус планетолета отозвался на такое насилие протестующим кряхтеньем.
Но славное изделие нижегородских заводчан выдержало. «Счастливый» одолел блокировку и пулей вылетел из док‑камеры.
Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: улью конец.
Продолжая сближаться, обе «бочки» столкнулись и треснули.
Последовавшая вслед за этим серия сравнительно слабых взрывов могла означать только одно: пришел черед задокованных по всем правилам планетолетов.
В адском микрокосме гибнущего «Блэк Вельвета» уцелеть было практически невозможно. Поэтому, когда из исковерканной «бочки» в окружении роя обломков вырвался оранжевый планетолет, это произвело впечатление даже на Нарзоева.
– Чоруги! Ты только посмотри!
Но смотреть, кроме него, было некому.
Тело Тани обмякло, подбородок уперся в грудь. Только теперь Нарзоев заметил, что пилотское кресло для нее непомерно велико.
Он протянул руку, проверил пульс.
– Шок?.. А, ну‑ну…

Глава 13
Злые чары войны

Март, 2622 г. 
Авианосец «Три Святителя» 
Система С‑801 

А бои‑то шли страшные, никакими уставами не предусмотренные и ни в каких газетах не описанные…
Хочется сказать: «Но все по порядку». Нет, не было порядка в те дни, а значит, не будет его и в моей истории.
Да, я вернулся. Да, в свою родную эскадрилью И‑02.
Да, в ту же самую каюту на «Трех Святителях».
Обнялся с Колькой, степенно поздоровался с Кожемякиным. Представился комэску – эту должность временно занимал Бабакулов.
Втайне, запершись в туалете, плакал, когда узнал, сколько осталось наших. 
Комэск Готовцев – сбит, погиб. Переверзев – сбит, погиб. Терновой – сбит, погиб.
Пополнение, прибывшее в эскадрилью перед рейдом в систему Львиного Зева, тоже потеряно в полном составе.
Наконец, Цапко – подбит, пошел на вынужденную возле Города Полковников. Уже на земле флуггер взорвался, Цапко сильно обгорел, госпитализирован и скорее всего будет комиссован.
В итоге: той эскадрильи, которую мы с Колькой застали в прошлом мае, больше не было. Я попал в общество очень мрачного Бабакулова, замкнутого Егора Кожемякина и стремительно возмужавшего, остепенившегося Героя России Николая Самохвальского, которого было теперь просто неприлично называть Колькой.
Остальной народ в эскадрилье – сплошь новые для меня лица – делился на две категории.
Первая категория – пять юнцов‑молодцов, только‑только выпущенных с ускоренных курсов. Им даже младших лейтенантов не присвоили. «Получите после первого боя, а пока походите в мичманах». То‑то ребятам радости…
Вторая категория – три лейтенанта из смешанного авиаотряда линкора «Генералиссимус Князь Суворов‑Рымникский», он же в обиходе просто «Суворов».
У этой уникальной серии линкоров имеются ангары, две катапульты и полетная палуба в корме. Еще до войны им прочили плохое будущее: и не полноценный авианосец, и не настоящий линкор, а так, гибрид ужа и ежа.
И действительно, то ли в силу неправильного использования, то ли просто по невезухе, «Суворов» и его систершипы приносили куда больше хлопот своим экипажам, чем реального ущерба врагу. В итоге, когда дефицит люксогена и подготовленных пилотов стал угрожающим, линкоры перевели в режим стационеров на орбите С‑801‑7, а авиаотряды расформировали, распределив технику и людей между строевыми эскадрильями настоящих авианосцев.
Вот с такой‑то пестрой публикой нам предстояло вступить в генеральное сражение.
А матчасть? Да так себе: шесть «Дюрандалей», три обычных «Горыныча» и три мобилизованные учебно‑боевые спарки. Почти все – в текущем ремонте и, за исключением командирской машины, в неполной комплектации.
Например, на «Дюрандале» с заводским номером 622‑7‑11, который всучили мне, по жизни не работал инфракрасный пеленгатор, а в первом же пробном вылете сгорели цепи электрозамыкателей внешних узлов подвески.
Но это еще цветочки. На нижней поверхности центроплана я обнаружил свежую латку размером метр на метр. Когда я спросил у мичмана Хоменко, ремонтника из авиатехнического дивизиона, можно ли с таким лейкопластырем маневрировать в атмосфере, он помялся чуть, а потом кротко сказал: «Вы летный формуляр вашего борта почитайте, там все написано».
В летном формуляре действительно было написано. Все‑все.
Нет повести печальнее на свете… мда.
Вдумчиво изучить четыре страницы мелким шрифтом было выше моих сил, взгляд скользил по строчкам.
«Истребитель DR‑19 «Дюрандаль», заводской номер 622‑7‑11…
Устранение боевых повреждений… Плановая профилактика…
Силами рембригады произведены следующие работы…
Замена… Починка… Панели F2, F3…
При отсутствии соответствующих комплектующих… Командир рембригады предложил…
Консультант АТД утвердил…
Пластырь полистальной, 2 мм… И керамический экспресс‑штамп, 7 мм…»
Ага, а вот и самое интересное:
«После проведенного ремонта вплоть до замены временного пластыря на фирменные панели F2, F3 запретить в автопилоте все функции атмосферного маневрирования, а пилота предупредить о недопустимости при выполнении полетов с борта авианосца приближаться к плотным атмосферам.
Консультант АТД А.И. Грузинский.
Подпись… дата».
– Не понял. – Я поднял глаза на мичмана Хоменко. – Что за птица такая: «консультант»?
– Эээ… видите ли… Андрей Ильич Грузинский – лицо в высшей степени компетентное, но гражданское… Пришлось для него особую должность учредить.
И тут я вспомнил! Грузинский – это же инженер, которого командировали к нам от концерна‑производителя вместе с первой партией «Дюрандалей»!
Вот занятно! Остался все‑таки…
Ладно, я безмерно рад за Грузинского, но как прикажете воевать на такой развалюхе, которая из космоса в атмосферу войти не может?
Оказалось: нехороший вопрос, несвоевременный.
Спустя час нас собрали на инструктаж. Рассказали кое‑что веселое. 
А еще через час «Три Святителя» отбыли в район ожидания на задворках планетной системы С‑801, где скрытно сосредоточивалась оперативная группа «Шторм».
Так началось для нас генеральное сражение, вошедшее в историю как Битва Двухсот Вымпелов.

Правильные, скучные слова появятся позже – в официальных трудах историков. «Первый этап операции», «второй этап», «третий»… «Маневренная оборона», «фланговый охват», «жесткая оборона», «контрудар»…
Но фронтовым трудягам войны теоретические словеса не в радость. В них нет сладкого запаха силумита, горящих авианосцев, запредельного ужаса пехоты, впрессованной в снег гиперзвуковой ударной волной…
А вот остроумный военный публицист кавторанг Дегтярев, очевидец событий, в книге «Восхождение на гору Хукарий» назовет этапы операции по‑своему.
Рассказ о маневренной обороне Восемьсот Первого парсека у него озаглавлен «Балет».
Глава о знаменитой атаке авианосных групп ОАГ‑21 и ОАГ‑22 (они же «Буран» и «Шторм») – «…Включая дежурные истребители».
История обороны Города Полковников названа коротко и страшно: «Держаться!» – это слово в знаменитом приказе главкома от 15 марта было повторено семь раз.
А глава о самом важном для нас, о том, благодаря чему живы те, кто выжил, названа жутковато: «Клянусь Ашей, вы привели демонов!»
Тоже цитата. А чье авторство – узнаете.

Начало того, что кавторанг Дегтярев назвал «балетом», ничем не напоминало ни сие возвышенное искусство, ни танец вообще.
Оперативная авианосная группа «Шторм» (три авианосца, линкор и девять эскортных кораблей) одним прыжком ушла от Восемьсот Первого парсека далеко за горизонт технической видимости. Корабли легли на курс 0‑270 и набрали патрульную скорость 60 М.
Такая скорость уже достаточна для почти мгновенного ухода в Х‑матрицу, но еще не настолько велика, чтобы исключить свободу быстрого маневра в обычном пространстве. Потому и называется скорость патрульной, а не какой‑нибудь другой.
Получилось, что оперативная группа заняла позицию, на которой не могла быть обнаружена противником, если бы тот перешел по Х‑матрице прямо к Городу Полковников (вариант «тесная атака»). В этом случае флот Конкордии встретил бы Интерфлот – наши разномастные силы прикрытия в районе планеты, – не подозревая, что корабли Второго Ударного флота тоже находятся поблизости, но ничем не обнаруживают своего присутствия. Мы сохраняли режим полного радиомолчания, все иллюминаторы были задраены, ходовые огни потушены, газопылевые маскировочные заслоны («вуаль») выставлены.
Нежелательным, но, увы, более вероятным сценарием была «дальняя атака».
Осуществляя «дальнюю атаку», противник должен был выйти из Х‑матрицы примерно на том же удалении от Города Полковников, на котором находились наши авианосные группы. При таком развитии событий появлялся шанс обнаружить противника первыми.
А «обнаружить первыми» означает атаковать внезапно, атаковать с выгодных ракурсов.
Впрочем, ни одна наша авианосная группа – «Шторм», «Буран» или «Циклон» – в одиночку осилить армаду врага не могла. Более того: и весь Второй Ударный, собранный в кулак, серьезных шансов не имел. Численное превосходство клонов оптимистом Бердником оценивалось как «значительное», пессимистом Бабакуловым – как «подавляющее».
Никто и не говорил нам: «Орлы, это будет ваша победа!» Нет. Не продешевить, продать свои жизни дорого –  только так ставился вопрос на общем инструктаже.
Победа будет, будет обязательно.
Но скорее всего – не для нас.

Около двух часов ночи 12 марта мы получили приказ на эскортирование флуггеров дальнего обнаружения «Асмодей». На каждый «Асмодей» выделялись по две пары истребителей прикрытия.
Я был поставлен ведущим пары. Вторую пару вел Колька. Командир дозора – находящийся на борту «Асмодея» капитан третьего ранга Жагров из штаба оперативной группы «Шторм».
Поднятые с наших авианосцев «Асмодей» были лишь малой частью гигантского барража, развернутого вокруг Восемьсот Первого парсека.
Смотреть в оба! Смотреть в четыре! Чтобы муха не пролетела!
Врага нужно обнаружить раньше, чем он обнаружит нас! Офицеру, установившему первый технический контакт с крупным соединением противника, – Звезду Героя! Всем экипажам дозора, включая истребительный эскорт, – ордена Славы!
Ничего себе, да? Увидел отметочку на экране – готовь шило. Отметочка разделилась на пять‑шесть – верти дырочку в кителе. Сообщил об увиденном флагману группы – смело прикручивай Золотую Звезду!
Полет обещал быть долгим. Ротацию истребителей намеревались провести только через восемь часов, ну а громадные «Асмодей», с их‑то автономностью, могли провести в пространстве и пару суток. Наша теоретическая автономность по кислороду была примерно такой же, но просидеть в кабине истребителя дольше двенадцати часов – мука, по сравнению с которой пытки испанской инквизиции сойдут за общеоздоровительный массаж.
Мы получили в полет по целому сухпайку плюс – невиданная невиданность! – каждого курильщика осчастливили парой бездымных сигарет. «Будто на верную смерть посылают», – подумал я.
Работа всех излучающих бортовых средств наших истребителей была запрещена категорически.
Включить радары разрешалось только по телекодовому сигналу с борта «Асмодея», а такой сигнал мог быть передан лишь при прямой угрозе со стороны конкордианских флуггеров. Ну а для выхода на связь с полной мощностью передатчика у наших истребителей был предусмотрен вообще один‑единственный вариант. А именно, если «Асмодей» по непредвиденным причинам не сможет сообщить флагману об обнаружении кораблей противника. Тогда нам разрешалось выполнить эту почетную миссию самостоятельно.
Одними словесными запретами командование не ограничилось. Сектора приборной панели, ответственные за управление радарами и связью, были закрыты крышками и опечатаны хронометрическими пломбами.
Взлет прошел без сучка без задоринки. Колькина пара быстро догнала и обогнала «Асмодей», уйдя далеко вперед. Я со своим ведомым осуществлял непосредственное прикрытие, находясь в постоянном визуальном контакте с «горбатым» – так прозывались у нас все без разбору флуггеры обнаружения и управления.
Наша аппаратура устойчиво принимала информационные пакеты, которые раз в минуту сливали направленные антенны «Асмодея» одним коротким импульсом. Расшифровав пакет, парсеры формировали на наших экранах полную тактическую картину в радиусе действия радаров «горбатого». Обновлялась она, правда, с запаздыванием. Но чего не сделаешь ради обеспечения скрытности…
Наша бортовая оптика тоже исправно сканировала пространство, но в отсутствие целей и, следовательно, целеуказания от более мощных технических средств мы пока могли видеть только друг друга да быстро уходящие в точку авианосцы родной группы.
Примерно через полчаса мы отдалились настолько, что радарный контакт с группой «Шторм» был утрачен и на тактическом экране остались только пять отметок: четыре наших истребителя и «Асмодей».
С этого момента мы были полностью предоставлены самим себе. На отведенном нам направлении мы вели разведку не только за всю группу «Шторм», но и за весь военфлот, за все Объединенные Нации. Будет контакт с противником – в считанные секунды начнут приниматься решения, от которых зависит будущее Земли.
Прошел еще час. Другой. Третий.
Контакта не было.
Полет проходил не то что нормально, а просто отлично. Первое время я переживал за латаную‑перелатаную машину, но «Дюрандаль» летел себе и летел без малейших капризов. Как говорится на флоте, «клопы не дохнут, кочегары не дерутся». Впрочем, с чего бы им дохнуть и драться, если тяга давно поставлена в ноль, защитное поле выключено, а вся серьезная электроника – холодная.
Мелочи вроде парсера, автопилота, индикаторного оборудования надежны, как валенок, и в известной мере некритичны. Воевать без них нелегко, но за жизнь побороться еще можно. А вот, не приведи господь, тот же распределитель фризера гробанется, как у Кольки над Фелицией…
Так и будешь лететь себе вперед и с песней, пока в высших сферах вопрос о тепловой смерти Вселенной решается. А в высших сферах все долго происходит, с расстановкой. Миллиард лет туда, миллиард сюда…
На исходе четвертого часа инструкция позволяла мне выкурить сигарету. Я открыл шлем, включил фильтровентиляцию (бездымными спецсигареты «Полет» только называются), затянулся… Хорошо!
После манихейской курицы – лучшее, что было в моей жизни. Правда, нужно еще вспомнить ту встречу в госпитале с Иссой.
Но как ее засчитывать – встречу эту? Если назвать сном, галлюцинацией, тогда объятия Иссы не в счет и пальма первенства остается у курицы. А если назвать иначе?
А что значит иначе?
Гвардии лейтенант Пушкин! Исса мертва – это факт объективной реальности!
Тонкая струйка сигаретного дыма попала мне в глаз и высекла непрошеную слезу.
Хорошо, попробуем иначе, чтобы не так больно. Вспомним уроки Кирдэра…
«Исса теперь далеко‑о‑о…»
«Иссы нет больше в числе живущих…»
Но та, что посетила меня в госпитальной палате… То,  что посетило… Можно ли назвать неживущим, неживым?
Черт возьми!
В пустоте «Дюрандаль» висит, а в нем лейтенант Пушкин сидит. И плачет. А если и не плачет, то где‑то близко.
Черт возьми!
Сигарету я так и не докурил, раздавил о скафандр.
С «Асмодея» подали условный сигнал. Автопилот, правда, и сам знал, что настало время поворачивать, но лишний «бип» в ухе не помеха.
Мы ложились на обратный курс. Это, однако, вовсе не значило, что мы пройдем через прежние сегменты координатной сферы.
За четыре часа авианосцы нашей группы изменили свое положение относительно звезды С‑801 на без малого триста тысяч километров. Соответственно, мы направлялись в некую упрежденную точку пространства, где через четыре часа намечалось рандеву с новой сменой истребителей. Там мы (тьфу‑тьфу‑тьфу) передавали «Асмодей» коллегам из эскадрильи И‑03, а сами еще через полтора часа возвращались на авианосец.
Маневр был настолько рутинным, что я даже не контролировал приборы. Все глазел на «горбатый», как у него дюзы угольками светятся.
Потом глянул все‑таки краем глаза на тактический экран – для проформы. Две отметки Колькиной пары, вот он «Асмодей», вот он я, вот мой ведомый…
Что такое?..
А‑атставить!!!
Куда ж ты прешься, мичман Лобановский?!
Куда тебя, распротвою мать, несет?!
А он‑то не слышит…
Истребитель Лобановского сохранял прежний курс. Да. Он не повернул. И не думал поворачивать.
Ну ладно, ты животное – такое же бессмысленное и самовлюбленное, как грудастый голубь, намалеванный на стабилизаторе твоего «Дюрандаля». Ладно, «бип» в наушниках ты принял за реликтовый ксеносигнал из Малого Магелланова Облака, позабыв обо всем, что говорилось перед вылетом. И глаза у тебя на жопе, и работу маневровых дюз на машине ведущего ты проглядел.
Но есть же автопилот! Ты что его – не включил?! Точнее: выключил?! Или…
Или а, или бэ, или вэ – результат все тот же. Лобановскому достаточно предаваться сладостному ничегонеделанью еще полминуты, чтобы выйти за дальность действия работающих на минимальной мощности трансляторов «Асмодея». Отметка от истребителя Лобановского у нас еще минут на пятнадцать‑двадцать останется, а вот его экран превратится в черную пустыню. И не факт, что, даже нарушив строжайший запрет и включив бортовой радар, долдон сможет нас отыскать, а отыскав – догонит (с его‑то подготовкой).
А каждая секунда увеличивала расстояние между дозором и Лобановским на многие километры.
А всю полноту ответственности за ведомого нес я.
А резерв топлива – не сказать чтобы «ого‑го».
А режим – строгого радиомолчания.
А решать судьбу отбившейся овечки – Жагрову.
А отвечать – мне.
Это вам не «он любит ее, а она любит другого». Это – «быть или не быть».

Я думал всего ничего. Точнее сказать: думать я не стал вовсе.
Пометил истребитель Лобановского маркером как «цель‑1».
Мозги моего борта напомнили: «Цель дружественная. Продолжать?»
Я: «Да».
Затем – «выход на цель сзади строго по направлению полета с превышением десять, минимизировать время маневра».
Мозги: «Пик расчетной перегрузки – девять. Продолжать?»
Я: «Да».
Полетели!
На самом деле терпимо. Учитывая, что после плена я успел сделать только два пробных вылета, в ходе которых почти не фигурял, а сенокс стал страшным дефицитом, девятикратная перегрузка могла бы меня увалить и в «красный туман». Но ничего, пронесло.
Мой «Дюрандаль» быстро вышел в хвост Лобановскому и, сбросив лишнюю скорость, образовал с ним классическую «систему нулевого относительного движения». При этом я имел заказанное превышение над его флуггером.
Теперь самое неприятное.
Я перешел на ручное. Осторожно перевернул машину – так, чтобы Лобановский оказался у меня «над головой». Затем, подрабатывая тягой, притерся к нему практически вплотную. И самым дедовским из дедовских способов заглянул к нему в кабину.
Что же я увидел?
Стекло шлема поднято. Фигура в кабине полностью неподвижна. Спит, как есть спит! Либо хуже…
Как прикажете будить мерзавца?
Похоже, вариантов нет: только сигналом боевой тревоги по рации. Авось ничего страшного не случится. Если верить данным с «Асмодея», корабли клонов появиться так и не соизволили.
Так‑то оно так, но приказ был четкий: в эфир не выходить! За самоуправство меня могут по меньшей мере отстранить от полетов…
К счастью, первым радиомолчание нарушил все‑таки не я.
На опломбированной панели загорелся индикатор первого канала. Вызывал Жагров.
– «Лепаж», здесь «Гора‑1». Что вы творите?
– «Гора‑1», здесь «Лепаж». Мой ведомый, кажется, заснул и поэтому не отработал поворот. Разрешите разбудить?
– С‑сперматозоид… Будите и догоняйте. Быстро, вас никто ждать не будет!
Что ж, теперь я мог с легким сердцем сорвать хронопломбы, которые с точностью до сотых долей секунды зафиксировали время вскрытия. И в случае служебного расследования… ну, понятно.
Мой ведомый, тактический код «Дутыш», сидел на третьем канале. Вот по третьему‑то я и отправил телекод: «Внимание! Боевая тревога!»
При этом я не сводил глаз с его кабины. Проснется? Не проснется?
Вроде какое‑то шевеление. Да, нет?
Так… так… ну… просыпайся же, скотина!
Хорошо. Еще раз: «Внимание! Боевая тревога!» Точно, зашевелился, гад!
– «Дутыш», здесь «Лепаж». Как слышишь?
– Эээ… Здравия желаю, товарищ лейтенант! Что происходит?
– Дома поговорим. А теперь слушай приказ…

Парень был виноват. Но и техника подвела.
Лобановский выкурил сигарету многим раньше положенного срока, съел половину пайка, и его разморило. Он заснул, а автопилот – тот самый, который «надежный, как валенок», – тем временем тихонечко сдох. Вот и вся шарада.
Если бы не я – он бы не вернулся.
Жагров потом признался мне: «Знаете, лейтенант, а я ведь с первых секунд маневра понял, что Лобановский не отрабатывает поворот. Но решение мое было: строго соблюдать приказ, в эфир не выходить. И только когда я увидел, что вы отправились за Лобановским, не выдержал. Потеря двух истребителей прикрытия из четырех – это уже перебор».

Разойтись по каютам и вкусить заслуженного отдыха нам не дали.
– В случае необходимости вы должны быть готовы занять кабины за полторы минуты, – сказал Бабакулов. Ни один мускул не дрогнул на его бесстрастном азиатском лице. – Отдыхать придется прямо здесь.
– Где – здесь? – робко спросил вчерашний кадет Ташкентской Военно‑Космической Академии по фамилии, кажется, Максимчик, любопытно озираясь. Не знаю, что он там, между флуггеров, рассчитывал увидеть – двуспальную кровать с водяным матрасом и тумбочку с уютным грибком светильника на ней?
– Здесь – это значит под флуггерами. – Бабакулов обвел ангарную палубу театральным жестом. – Ужин вам тоже принесут сюда.
Младшие чины авиатехнического дивизиона сработали оперативно. Перед каждым из нас появилась теплая пластиковая коробка с ужином, рядом – свернутый в рулет спальный мешок.
С разной степенью торопливости мои боевые товарищи принялись разворачивать мешки, открывать пакеты с бутербродами, коробки с салатами, судки с кашей и гуляшом. Я буквально слышал, как заработали слюнные железы 19‑го отдельного авиакрыла (я все никак не мог свыкнуться с тем, что мы теперь 2‑е гвардейское). Еще бы! Ничто так не стимулирует аппетит, как коллективные прогулки по безвоздушному пространству…
Захрустела упаковка. Зашипела минералка в пластиковых стаканах. Мои боевые товарищи бросились утолять естественные потребности своих изнуренных организмов. Но только не я. Я взял в левую руку спальник, в правую – ужин и отправился удовлетворять потребности духовные.
Я шел туда, где стоял флуггер Героя России Николая Самохвальского. Моего лучшего друга.
Что ж, я не сделал и трех десятков шагов – мы с Колей встретились на полдороге между нашими боевыми машинами. Под мышкой у Коли был спальный мешок. В правой руке – коробка с непритязательной эмблемкой: нож, вилка, бутылка.
– Я к тебе как раз намылился, – сказал Герой России Николай Самохвальский.
– А я к тебе.

Мы виделись уже после моего плена, на борту «Трех Святителей». Позавчера. И позавчера уже обнимались с ним.
Но в тот раз вышло как‑то сумбурно, скованно, без пяти минут – фальшиво.
Мне нужно было срочно облетать латаный‑перелатаный «Дюрандаль». Ему – к Бабакулову, уточнить какую‑то мелочь в таблице позывных и опознавательных. Да оно и понятно: ведь война. Автоматический ответчик не сработает, ошибешься в устном опознавательном – и получишь из двенадцати стволов без предупреждения.
Так у нас с Колькой дальше «привет‑привет» дело в первый раз и не пошло. Наверное, это всегда так бывает – эту истину я вынес еще из опыта общения с Иссой. Когда слишком долго ждешь встречи, встреча, как правило, получается искусственной, ледяной.
Но на вторую встречу это правило не распространяется. Холод, страх, недоверие – тот ли это самый Коля Самохвальский, у которого я нагло списывал на сопромате, который носил мне поджаренную собственноручно китовую печенку, когда я лежал в госпитале с воспалением легких, который одним взглядом мог меня успокоить, обнадежить, окоротить, – они ушли. Осталась только радость.
Мы расстелили матрасы у шасси его флуггера (решили все‑таки пойти «в гости» к нему, в тихий угол), распаковали продукты, чокнулись стаканчиками с гранатовым соком. Закусили разноцветными пилюлями – сеноксом (наконец‑то!), витаминами, микроэлементами.
Принялись за гуляш.
И все это молча. Чувствовалось, что и я, и Коля думаем об одном и том же. А именно – о том, как бы половчее начать разговор, чтобы, с одной стороны, он не вышел душераздирающим, а с другой – пустым.
Обоим было ясно: надо что‑то спросить. Но что?
«Так тебе, Колька, дали Золотую Звезду за «Балх»?» Глупо. Да и спрашивал я уже.
«Ну что, скучал по мне?» – по‑девичьи как‑то.
«А ты изменился… Сделался таким сдержанным, сухим… Глаза вроде как больше сделались или это просто щеки опали?» – вот так сказать можно. Тем более что применительно к Коле это чистейшая правда. Глаза его, раньше ясные, водянистые, задумчивые, теперь вроде как светились изнутри черным огнем, словно бы ожили. И сдержанным он стал, и сухим.
Но только… Может, самому Коле эти перемены не в радость? Может, не хочется ему думать о той цене, которую заплатил он за то, чтобы измениться.
«А помнишь, как мы с тобой…» Вроде бы нормально. Но ведь именно так всегда и начинаются разговоры старых товарищей в фильмах про войну.
Когда пауза стала вызывающей, я наконец выдавил:
– Давно не виделись, Коля…
– Давно, Саша.
– Я очень боялся за тебя.
– А я, думаешь, нет? Когда через муромских посредников подтвердилась информация, что ты находишься в плену, я себе места не находил от радости. – Коля улыбнулся. Улыбка его была усталой, пасмурной, но все‑таки настоящей. – Честно говоря, первое время народ был уверен, что ты погиб. Но я не верил.
Я кивнул. Так все всегда говорят, что «не верили». Хотя на самом деле просто «не хотели верить». От Коли, похоже, мое сомнение не укрылось.
– Думаешь, вру? Если бы так! Я тебе даже письма писал.
– Письма?
– Да, самые настоящие. Бумажные письма.
Я аж присвистнул. Бумажные письма… Мама моя дорогая!
Свое последнее бумажное письмо я получил лет десять назад. Да и было это никакое не письмо, а просто открытка от одноклассницы. «С днем рождения!» На открытке чванился заяц с огромной задницей и галстуком‑бабочкой на мохнатой грудке. Заяц держал в лапах яркий букет несусветных цветов наподобие ромашек.
Как сейчас помню: пришла эта открытка от некрасивой девочки по имени Таиса. Она очень хотела, чтобы ее поздравление обрадовало меня и, возможно, открыло новую страницу в наших отношениях. Куда там! Я был глух как пень, я в гробу видел «отношения» с Таисой, и я выбросил открытку с зайцем, едва скользнув взглядом по старательно выведенным строкам…
– После рейда к Фелиции меня поощрили отпуском, – продолжил Коля, подливая себе минералки. – Рванул на Землю! Был в реабилитационном центре на Байкале. Красотища там, скажу я тебе… Ну да речь не о ней. Там, на Байкале, я много думал. О том, что случилось со мной. Все время гадал, что там происходит с тобой… Даже мысленно с тобой разговаривал, представляешь?
– Представляю, – сказал я. (Сколько раз я мысленно разговаривал с Иссой?) – И что же ты мне говорил?
– Да всякую ерунду, если честно, – хохотнул Коля.
– Неужели только ерунду?
– Не только… Я, например, рассказывал тебе про свою вынужденную на Фелиции. О том, что было потом. Даже как мне вручали Золотую Звезду описывал…
– Так давай их, эти твои письма! Прочту теперь! – решительно потребовал я.
– Как это – «давай»? Я их по‑честному отправил, – скромно сказал Коля.
На мгновение на его лице появилось до боли знакомое мне по Академии выражение снисходительного недоумения. Вот спрашивает его строгий препод по аэродинамике: «А вы, Самохвальский, какую из четырех тем выбрали себе для углубленного самостоятельного изучения?» А он, с таким вот просветленно‑вопросительным выражением, и заявляет: «Как это какую? Я ведь написал уже, что решил взять все четыре».
– Отправил? Но куда? – Мое недоумение тоже было искренним. Разве что совершенно не «просветленным», тут мне до Коли было далеко. – На деревню дедушке?
Собственно, для удивления у меня имелись основания. Дело в том, что последним моим постоянным адресом была казарма Северной Военно‑Космической Академии. Архангельская квартира, в которой я жил до поступления, принадлежала, согласно документам, пропащей сестре моей Полине. И эта квартира уже два года как была продана (я даже помню, на мой счет поступали какие‑то деньги – доля Полины)…
– Как это – «куда»? Господину Ричарду Пушкину. Город Симферополь, улица Нуреева, девяносто, строение три, комната четырнадцать, – отчеканил Коля. Память у него была по‑прежнему феноменальной. Помнить такую несусветно полезную информацию после тех огненных адов, через которые довелось ему пройти, после «Атур‑Гушнаспа» и охоты на ракетные мониторы…
– Что? Улица Нуреева? Ты что, послал эти письма моему папе? В Симферопольский театр музкомедии? – переспросил я, не веря своим ушам.
– А что мне было делать? Посылать письма в общежитие? – спокойно парировал Коля. – Больше никаких адресов Александра Пушкина мне, как я ни искал, найти не удалось… Да и что в этом плохого – ты же с ним иногда видишься, ведь так?
– Ну… случается иногда, – уныло промямлил я.
– Тогда чего ты переживаешь? Отдаст он тебе твои письма. Никуда не денется…
– Да он‑то отдаст. Лишь бы они в этом ихнем содоме музыкальном не потерялись… – вздохнул я.
Мысленно я уже смирился с тем, что никаких Колькиных писем никогда не увижу, поскольку хорошо помнил: свой паспорт мой дорогой папа терял не менее десяти раз. И каждый раз – по пьяному делу.
– Ничего, бог не фраер, он все видит. Не потеряются, – заверил меня Коля. Облокотившись о колесо флуггера, он достал из нагрудного кармана пачку сигарет «Ява‑200» и… закурил.
Курящий Коля – это что‑то новое. А ведь сколько пилил меня, стервец, еще в Академии! «Черные легкие курильщика!.. Рак!.. Облитерирующий эндартерит!.. Ранняя смерть по собственной глупости!..»
Всего лишь год назад я бы поспорил с кем угодно на десять тысяч терро: если вдруг в Российской Директории курение станет обязательной повинностью для всех офицеров, даже если закурят все обитатели планеты Земля (включая грудных младенцев и аквариумных рыбок), среди снегов русского Севера все же останется один убежденный противник дымной отравы. И им будет мой друг Коля Самохвальский – такой правильный, такой уравновешенный. Зачем ему облитерирующий эндартерит?
А тут…
– И ты, Брут? – ехидно осведомился я.
– Эге, – спокойно кивнул Коля, затягиваясь. – Первую сигарету выкурил, когда совершил вынужденную на Фелиции.
– Но раньше… Ты же сам говорил, что табак…
– Да‑да, говорил. Но это было раньше. – Он мягко оборвал меня на полуслове, словно бы хотел сказать: «От прежнего Коли ничего уже не осталось». Но тут же добавил: – Кстати, о табаке. Знаешь ли ты, что у народов Мезоамерики, в просторечье – у индейцев, табак считался священным растением? И ему приносили жертвы, почти как богам?
– Не знал.
– Мне это в школе на истории рассказывали. Я тогда еще, конечно, не курил. И даже возглавлял школьный кружок «Оптимист». Мы там йогой занимались, моржевали, пропагандировали дыхательную гимнастику Фролова, ну и с девчонками, конечно, пытались дружить – на основании здоровых представлений об отношениях между полами. – Коля озорно улыбнулся. – Я тогда просто не мог взять в толк, что это за глупость такая – жертвы вредному растению. И ведь не были эти майя с ацтеками идиотами! А теперь я понял, в чем тут фокус. Знаешь ли ты, Саша, что медиумы Мезоамерики всегда курили табак, когда вызывали разных духов – духов предков, например… А зачем?
– Откуда мне знать?
– Медиумы говорили, что табак помогает им оставаться трезвыми. Помогает не соблазняться злыми чарами, не поддаваться обману. – Коля говорил тихо, и его слова словно бы смешивались с сизым сигаретным дымком, они плавали в нем, как рыбы. Что ни говори, все это выглядело довольно зловеще.
– А при чем тут ты? Ты что, спиритизмом балуешься на досуге? – Я попробовал пошутить.
– Нет, не балуюсь – серьезно ответил Коля. – Но мне, как и тем медиумам, табак помогает не поддаваться злым чарам.
– Злым чарам? – переспросил я.
– Злым чарам войны.
– Что ты имеешь в виду? – спросил я, хотя уже начал догадывался.
– Не могу забыть тех, кого забыть нужно.
– Например?
– Например, Готовцева.
– Я тоже не могу. – Имя Иссы я не произнес. Но Коля, конечно, все понял.
– То‑то, – сказал он, притаптывая окурок каблуком.
В этот момент опасливая льдинка в моей душе окончательно растаяла. Да, это был он, мой  Коля Самохвальский. Тот самый Коля, что по ночам читал Бахыта Кенжеева и Баратынского. Лучший кадет курса. Самый пытливый, самый чувствительный человек из тех, кого мне приходилось встречать в жизни. Так же свободно рассуждающий о мировоззрении индейских медиумов, как и о недостатках топливных присадок конкордианских истребителей. И в то же время чуткий, внимательный, не боящийся говорить о шрамах, исполосовавших душу. Что ни говори, а среди людей военной складки эти качества – редкий дар.
Коля замолчал. Замолчал и я. Большинство наших товарищей уже справились с ужином. Многие дремали, большинство – попросту завалившись на спальный мешок, как на матрас.
Пока мы молчали – а молчали мы долго, возможно, минут пятнадцать кряду, – я придумал определение дружбы. Друг – это человек, с которым можно говорить о чем угодно – о табаке, о музкомедии, о спиритизме. И с которым можно ни о чем не говорить. И это будет ничем не хуже самого интересного разговора.
Я посмотрел на Колю – повзрослевшего, словно бы даже выросшего сантиметров на пять. Он посмотрел на меня – наверное, тоже пытался прочесть тайные знаки, вычерченные на радужке моих глаз событиями последних месяцев.
Я не знаю, что такое душа. Но я уверен, в тот миг друг на друга смотрели наши души.

Потом мы еще много говорили. Я рассказал ему о плене. О своем путешествии от Котла до Малой Излучины. О камушках Злочева. Обо всем.
Даже о смерти Иссы напоследок рассказал, не удержался.
Разве только несколько смазал и сократил последний наш разговор с Риши и Иссой на борту яхты «Яуза». Да и то – не столько потому, что не хотел доверять Коле этой постыдной, зудящей тайны, сколько из соображений, которые у нас в Академии назывались заповедью «не загрузи товарища своего». Не хватало еще Кольке загромождать в преддверии вылета свою умную голову рассуждениями на тему «Что было бы, если бы Риши сразу сдалась в плен осназу Свасьяна?..».
Вопреки моим ожиданиям на рассказ о двух девушках Коля отреагировал очень живо. Судя по горячечному блеску его ясных глаз, пять минут на ходовом мостике «Яузы» заинтересовали его куда больше, чем вся моя «Песнь о Глаголе». Мне даже показалось, что он с нетерпением ждет, когда же я окончу, чтобы завалить меня вопросами. Я не ошибся.
– А что сейчас с Риши? – спросил Коля, извлекая из пачки новую сигарету. – Ты случайно не знаешь, как она после ранения?
– Случайно знаю.
Коля весь напрягся, впился в меня взглядом.
– Она жива и здорова, – сообщил я. – Разве что легкое ей пересадили.
– Она с тобой связывалась? Или тебе кто‑то передал?
– Представь себе, я видел ее лично. И притом совсем недавно!
Смятение Коли от меня не укрылось. Его глаза вдруг сузились, стали глубокими и холодными, какими бывали только в Очень Важные Моменты, уж я‑то Колю знаю как облупленного. Гм… А ведь я был уверен, что Коля и думать забыл о девчонке, с которой когда‑то, тысячу лет назад, обсуждал квантовый выход приборов, пока мы с Иссой предавались нашим целомудренным радостям между олеандрами клонской здравницы. А оказалось, он ее помнит! Еще и беспокоится о ней!
– Ты… ее… видел? – запинаясь после каждого слова, спросил Коля.
– Да. Случайно встретил на Большом Муроме. В Новгороде.
– Кой черт ее туда занес? – поинтересовался Коля. Как мне показалось, несколько нервозно.
– Знаешь, ее мать еще до войны работала в конторе Тылтыня.
– В какой еще конторе?
– Центр Диалога Культур. В общем, какие‑то дипломатические дела… Я, честно говоря, не горел желанием разбираться… Ну, выпили мы с ней медового пива с орешками, почирикали, да и разбежались. – Собственно, я сам не знал, зачем соврал Коле.
Точнее, не столько не знал, сколько не смог бы объяснить. Интуиция мне нашептала, и я пошел у нее на поводу. Просто я вдруг понял: говорить Коле, что Риши прилетала на Большой Муром специально, чтобы повидаться со мной, экс‑военнопленным Александром Пушкиным, категорически не рекомендовано.
– Наверное, получит теперь взбучку от своей «контры» за то, что с тобой общалась, – вздохнул Коля. – У них с этим, говорят, с каждым днем становится все строже… Звереют, гады.
– Она говорила, что уволилась из армии после ранения.
– Вот это новость так новость! А как же «армия – это моя судьба»? Любила ведь Иришка дело это… Таким специалистом была! И что? После первого же ранения – в кусты?.. Впрочем, так даже лучше! – Коля темпераментно ударил правым кулаком о левую ладонь, словно бы что‑то для себя решив.
Мне стало не по себе. Дело в том, что Коля говорил о Риши так, как говорят о человеке не только близком, но и хорошо знакомом. Так говорят о тех, кто давно и хорошо тобой изучен, о тех, кто прочно прописался в волшебном пространстве твоей души и чье существование в нем уже не зависит от «объективной реальности», от повседневных событий, – о далеких любимых, об умерших родителях, о погибших товарищах.
Чувствовалось, что Коля не просто вспоминал Риши, он о ней постоянно думал, проживал вместе с ней ее далекую зороастрийскую жизнь. Признаться, я был слегка шокирован.
– И что она еще рассказывала? – старательно сохраняя внешнее безразличие, спросил Коля. – Где она теперь живет? Адреса она тебе случайно не оставила?
– Да нет… Я как‑то не интересовался. Да она и не предлагала.
– Вот как? Значит, между вами больше ничего нет? – настороженно спросил Коля.
– Да никогда и не было. С моей стороны по крайней мере. А почему ты спрашиваешь? Вот уж никогда бы не подумал… Ведь тогда, на Ардвисуре, я только что силком тебя к ней не подтаскивал. Ты же всегда к ней равнодушен был! Твердил мне еще, что тебе «любовь нужна настоящая». А не всякие пошлые интрижки… Что это вдруг на тебя нашло, Коля?
– Ты ошибаешься, Сашка… Сильно ошибаешься. – Коля опустил глаза.
– Ошибаюсь – в чем?
– В том, что равнодушен… Не был я к ней равнодушен. Никогда. С первой минуты влюбился. Как пацан. Еще тогда, когда мы на пляже пиво пили. Помнишь? Это было как солнечный удар…
– Как не помнить… Я те деньки часто вспоминаю. Может, это и было оно – так называемое счастье?
– Вот и я вспоминаю. И простить себе не могу.
– Простить не можешь? Чего простить? – понизив голос, спросил я. На палубе теперь было совсем тихо. Кругом все спали. Рабочее освещение было выключено. Только красный пунктир обозначивал переборки, углы да двери.
– Что отдал Риши. Без боя.
– Отдал – мне? – робко спросил я.
– Не тебе, Саша. Если б тебе, мне не жалко было бы. Не могу простить, что так и отдал ее судьбе.
– Послушай, а почему ты тогда не… Ну, как тебе сказать… Почему ты тогда, на Ардвисуре, за ней не… ухаживал? Даже ничего ей не сказал? Просто оробел? Не хватило духу? – подсказал я.
– Не в том дело, что оробел. – Лицо Коли исказила гримаса душевной боли. – Просто я сразу тогда понял: я тебе не соперник. Она ведь в тебя влюбилась. И это было видно. Если бы ты знал, как она тогда переживала!
– Могу себе представить, – буркнул я.
– Вряд ли можешь. Чтобы себе такое представить, нужно самому в этой шкуре разок побывать. – Коля горько усмехнулся, словно бы хотел добавить: «Вот я, например, побывал». – Она так сильно в тебя влюбилась, что, когда мы с ней по клонским паркам гуляли, она только и делала, что о тебе расспрашивала… Кажется, она все у меня выведала – и каким одеколоном ты пользуешься, и какие книжки читаешь, и какие предметы в Академии тебе нравятся, а какие – не очень… Она даже хотела знать, в какой школе ты учился, я имею в виду номер, и чем знаменит город Архангельск. Это пытка была, Саша. Сущая пытка. – Коля резко тряхнул головой, словно пытался стряхнуть наваждение.
– И ты… все это время… молчал? – шепотом спросил я.
– А что мне было делать? Приставать к Риши, которая места себе не находила, со своими  чувствами? Чтобы ей тошно от меня стало? Чтобы она отвернулась от меня? Это мне нужно было делать?
– Да нет, я не то имел в виду. Я хотел сказать, почему ты мне ничего не сказал? Тебе стало бы легче.
– Знаешь, только ты не подумай, что я в благородство играю… Просто у меня надежда была: а вдруг у вас с Риши что‑то еще срастется? Вдруг у вас с Иссой это не всерьез? Мне так хотелось, чтобы она была счастлива!
– Ну, Достоевский… Никак не меньше, – пробормотал я. Кстати, иронии в моих словах не было.
Усталая одурь прошла – то ли стимуляторы начали действовать, то ли Колин рассказ радикально встряхнул мою нервную систему, но спать мне уже не хотелось. Мозг работал в усиленном режиме. Сотни картинок перед моим мысленным взором проносились. Мириады мыслей, среди которых главной была одна: и как это я раньше ничего не замечал? А ведь мог бы и заметить! Если бы не был так увлечен своим романом с Иссой. Если бы не привычка видеть Колю таким рассудительным, сдержанным, все раскладывающим по полочкам, живущим без утайки…
– Послушай, Саша, как ты думаешь… У меня есть шансы? – вдруг спросил Коля.
«Вообще‑то нет», – сразу подумал я. Но не таким ослом я был, чтобы произнести эту фразу вслух.
– Шансы в плане Риши? – спросил я, изображая из себя тугодума.
Он кивнул.
– Я думаю, что есть. Риши мне говорила, что за ней теперь ухаживает какой‑то доктор из пехлеванов. Обмолвилась, что он ей немного нравится. Я даже имя почему‑то запомнил – Римуш… Стишки ей этот Римуш сочиняет, сладостями задаривает, как у них принято, всякое такое. (О заявлении в Комитет по Делам Личности я, конечно, не заикнулся.)
– Доктор? У Риши? – Глаза Коли засияли.
Видимо, по его внутренним понятиям любовная увлеченность Риши клонским доктором была в тысячу крат предпочтительней ее любовной одержимости мною. Может быть, потому что клонов Николай за серьезных соперников не держал. А может быть, как раз потому, что мог воспринимать клонского доктора Римуша именно как соперника, с которым можно и нужно бороться за право обладать Риши…
– Доктор, ага, – как мог простодушно подтвердил я. – Только… Я почему‑то думаю, что это у них несерьезно. По крайней мере когда Риши о нем рассказывала, то все время почему‑то посмеивалась. Дескать, он, ха‑ха, такой благородный… такой чистый сердцем, ха‑ха… Насколько я разбираюсь в женщинах, это плохой, признак.
– Ты прав, плохой, – быстро согласился Коля.
– Поэтому, когда эта война кончится, а она обязательно когда‑нибудь кончится…
Но увенчать мою жизнеутверждающую тираду мощным крещендо мне не дал Бабакулов. Его внушительная фигура выросла прямо над нами. Лицо у врио комэска‑2 было сердитым.
– Товарищи пилоты, – прокашлявшись, сказал Бабакулов. – Убедительно прошу вас прекратить разговоры и разойтись по своим спальным местам.
– Прошу нас извинить, Ибрагим, – по‑свойски обратился к комэску Самохвальский. – Мы будем тихо! Мы не будем никому мешать!
– При чем здесь «мешать»?
– Тогда в чем дело?
– Дело в том, товарищи пилоты, что вам категорически необходим отдых! – сообщил непреклонный Бабакулов. На фамильярное обращение Коли он не отреагировал. – Имейте в виду, от вашей собранности теперь зависят не только ваши жизни, но и жизни вверенных вам людей!
– Товарищ старший лейтенант, – попробовал поканючить я. – Вы же знаете наши обстоятельства… Мы же с Колькой даже толком еще не поговорили… Ну, товарищ старший лейтенант…
– Вы говорите уже… – Бабакулов посмотрел на часы, – два часа сорок восемь минут. – Мне кажется, этого достаточно. В противном случае…
Мы с Колей кисло переглянулись, и я, прихватив свой спальник, поплелся через спящую палубу к своему «Дюрандалю».

– Подъем! Экипажам строиться!
Я вскочил, щурясь на неожиданно яркий свет – на высоком подволоке ангарной палубы вспыхнули все лампы, а не одна через три, как обычно.
Ноги машинально скользнули в магнитные ботинки – такова обязательная временная обувь, предусмотренная для экипажей и летного состава боевых кораблей, находящихся в предвидении боестолкновения с противником.
Ботинки эти являются нижней деталью противопожарного гермокостюма «Саламандра». Если из‑за боевых повреждений откажет силовой эмулятор и на борту воцарится невесомость, в магнитной обуви теоретически можно ходить. Теоретически. А практически – с ее помощью можно устоять на месте, что во многих ситуациях куда важнее.
– Экипажам строиться!
В полном сборе гермокостюм «Саламандра» тоже вещь полезная.
В нем, например, можно дышать. Накануне или в ходе боя по решению командира из всех отсеков корабля может быть вытеснена содержащая кислород и, следовательно, пожароопасная атмосфера. Вместо нее нагнетается смесь инертных газов. И тогда все – от шестого номера‑дублера зенитного расчета до командира корабля – наглухо замыкаются в гермокостюмах, переходя на автономное дыхание.
Во флоте Конкордии подобная система принята только на авианосцах. У нас – на всех кораблях крупнее тральщика. На тральщиках своя схема живучести, покруче.
Я покосился на аккуратно подвешенную техниками к левой консоли моего истребителя «Саламандру». Надевать? Не надевать?
Да нет же, олух, что за вопросы! Гермокостюм надевают по отдельному приказу. Тем более пилоты.
Если сейчас начнется подача на катапульты, нам, пилотам, будет положена не «Саламандра», а летный скафандр «Гранит‑2». А это уже целое архитектурное сооружение – иначе не назовешь. Там и добавочные слои радиационной защиты, и теплоизоляция не в пример серьезней, и запас кислорода больше, и бронезащита жизненно важных органов встроена, и электромышцы, и… да что там говорить, в полной комплектации – центнер всяких удовольствий!
А вот пилотку надо нацепить обязательно. Приказ «экипажам строиться» в боевой обстановке я слышал впервые.
Вообще‑то это такая торжественная, церемониальная, можно сказать, формула. Ее применяют по случаю визита в часть адмирала или другого высокого гостя. При этом подразумевается, естественно, парадная форма одежды. А не заношенные комбинезоны летной формы № 3, в которых мы завалились спать.
Итак, мы построились. Каждый пилот – ровно на шаг слева и на два шага спереди от нарядных гвардейских знаков, нанесенных на фюзеляжи флуггеров под кабинами.
Техники – за каждым истребителем, например, их закреплено по трое – вытянулись по стойке «смирно» по левую руку от пилотов.
Все техники были в «Саламандрах», только шлемы еще не надели. Значит, противник уже обнаружен, и все члены экипажа, остающиеся на борту авианосца, приготовились к бою…
Что ж, отлично. Будет сражение, будут огонь, и смерть. Только бы скорее!
В проходе между машинами появился капитан первого ранга Бердник, бывший на моей памяти комэском, затем нач‑штаба, а в феврале назначенный командующим авиакрыла.
К слову, он был единственным ветераном из довоенных комэсков «Трех Святителей», которые пережили и Наотарскую операцию, и оборонительные бои за Синапский пояс, и атаку «Атур‑Гушнаспа», и тяжелейшую службу в системе противокосмической обороны Города Полковников. На должности комкрыла он сменил Шубина, который теперь стал руководителем полетов, то есть старшим авиационным офицером «Трех Святителей». А Тоцкий… Эскадр‑капитан Валентин Макарович Тоцкий погиб. Еще тогда, в бою на рейде Фелиции. В те самые секунды, когда наш разговор с Риши подходил к концу, снаряд конкордианского линкора, разорвавшись в недрах «Трех Святителей», изрешетил осколками главный авиационный пост и убил почти всех находившихся там офицеров.
– Ра‑авняйсь! Смирно! – скомандовал Бердник. – Летному составу парадную форму – принять!
За каперангом следовали четверо мичманов. Вид они имели щеголеватый: поверх гермокостюмов серебрились аксельбанты, белели лакированные мечевые перевязи. Своеобразный вариант парадной формы…
«Да что они тут развели? По какому случаю эти китайские церемонии? Победа, что ли?»
Увы, зловещие огнеупорные «Саламандры» наводили на мысли иного рода.
Трое мичманов несли по стопке комплектов парадной формы, переложенных закладками с нашими фамилиями. Четвертый – ворох мечей в ножнах, но без перевязей.
Вчетвером они управились за считанные секунды. Вместе с парадной формой (в комплектах за ненадобностью отсутствовали фуражки и ботинки) каждый из нас получил на руки свои ордена и медали. У кого они были, конечно. Скажем, желторотые птенчики вроде Лобановского пока что были достойны только фольклорной деревянной медали «За запуск двигателя».
– Товарищи офицеры… В соответствии со славными традициями Российского Флота…
Господи… Да чтобы каперанг Бердник волновался?! Кто такое видел? Когда? А сейчас он говорил, запинаясь через слово!
– В бой пойдем при полном параде, при всех орденах и медалях… Как наши предки на «Варяге», в русско‑японскую… Как на Краснознаменном Балтфлоте, как морская пехота под Севастополем… Слушай приказ: переодеться во все чистое!.. В качестве обуви использовать ботинки летного скафандра! Сорок секунд!
Бердник первым подал пример, молниеносно выскользнув из своего повседневного комбинезона.
Каперанг – с нами? Командир авиакрыла, сотни боевых флуггеров, уйдет в боевой вылет вместе со всеми?! С лейтенантами, с мичманами?!
Но думать об этом некогда. Сорок секунд есть сорок секунд!
В общем и целом мы уложились. Конечно, у кого наград было побольше – как у Кольки или Бабакулова, – те на сороковой секунде еще продолжали возню. Но большинство уже стояли как положено: руки – по швам, грудь – колесом, подбородок – тараном вперед.
Бердник бросил беглый взгляд на часы и продолжал:
– Слушайте, товарищи, вводную… Полчаса назад начали поступать первые сведения о Клоне. К настоящему времени установлены контакты с пятью крупными соединениями противника и с несколькими одиночными разведчиками. Четыре контакта принадлежат авианосной группе «Циклон», которая со всей очевидностью обнаружила главные ударные силы, держащие курс непосредственно на Город Полковников. Пятый контакт установлен группой «Буран». Командование полагает, что радиолокационные дозоры «Бурана» наблюдают одно из соединений огневой поддержки десанта, на которое возложены также отвлекающие функции. Десантные транспорты с силами прикрытия пока что не обнаружены, но это вполне естественно: они появятся в последнюю очередь, когда…
Бердник запнулся.
«…Когда с нами будет покончено», – вот что вы хотели сказать, товарищ каперанг. Мы вас очень хорошо поняли.
– …Когда и если у противника возникнет иллюзия, что его штурмовые средства могут достичь Города Полковников, не встретив серьезного сопротивления, – выкрутился каперанг. – Что касается нашей группы, то дозоры доложили пока только о двух слабоконтрастных объектах на пределе технической видимости. Эти объекты являются либо фрегатами, высланными в разведывательный поиск, либо ракетными мониторами, занимающими огневую позицию. На основании всей совокупности данных командование заключило, что его расчеты полностью оправдались. В настоящее время противник начал полномасштабную операцию с целью уничтожить боеспособные силы нашего флота, подавить ПКО Восемьсот Первого парсека, высадить десант в Город Полковников. Пробил наш час, товарищи.
Вообще‑то и мне, и всем пилотам с боевым опытом насчет «пробил час» стало ясно при первом же взгляде на гермокостюмы техников. Но одно дело «ясно», а другое дело – произнесено вслух командиром авиакрыла. Сказанное Бердником превратило факт интуитивно‑гадательный в оперативно‑тактический. Чтобы понять наши чувства в ту минуту, нужно быть кадровым военным.
И снова старлей Белоконь (комэск‑1, с ума сойти!) был впереди всей прогрессивной ветви Великорасы:
– Били, бьем и будем бить клонскую нечисть! Смерть конкордианским оккупантам!
Инициатива командира была поддержана всей первой эскадрильей истребителей.
– Смерть оккупантам!
– Даешь Хосров!
– Даешь победу!
Наша эскадрилья и пилоты ударных флуггеров отмолчались. Настроение было приподнятым, боевым, но если честно – не тем.
Пока еще –  не тем.
Бердник терпеливо переждал всплеск энтузиазма воспитанников Белоконя и продолжил:
– Да, товарищи, генеральное сражение. Как вы помните из предыдущего инструктажа, наша задача – маневренные оборонительные бои. Главной нашей целью являются авианосцы. Но не исключено перенацеливание на линкоры или десантные соединения. В настоящее время командование обрабатывает оперативную информацию, чтобы принять решение о конкретном варианте ведения боевых действий. Таких вариантов, по сути, два. Первый: атаковать главные силы противника прямо на переходе. Второй: дождаться, когда его соединения достигнут ближней зоны обороны Города Полковников и втянутся в бой с Интерфлотом. Выбор конкретного варианта действий будет осуществлен на самом высоком уровне, военным советом Первой Группы Флотов под началом главкома Пантелеева лично…
Интересно, что «конкретный вариант» был выбран в те самые секунды, когда Бердник вводил нас в курс дела. Взрыкнула громкая связь, и снизошел на нас глас небесный.
– Говорит Шубин! Летному составу авиакрыла – готовность десять минут! Старшим техникам принять к исполнению схемы боевой нагрузки! По истребителям «Дюрандаль» – Д‑11, по истребителям «Горыныч» всех модификаций – Г‑5, по штурмовикам «Белый ворон» – В‑2, по торпедоносцам «Фульминатор» – Ф‑2. Схемы продублированы через БИУС.
– Надеть летные скафандры! – приказал Бердник, хотя это было пустой формальностью: все мы прекрасно знали, что и как делать по «готовности десять минут».
Знали это и техники – впрочем, как оказалось, не все.
Старшина моего расчета мичман Хоменко и техник‑оружейник немедленно занялись подвеской противокорабельных «Мурен», положенных нам по схеме Д‑11. А третий номер – белобрысый парень, похоже, совсем недавно призванный из запаса, – сделал полшага в сторону и замер в нерешительности.
Я не без труда припомнил, как его зовут.
– Ну что же ты, Петя, скафандр давай!
– А?
– Ска‑фандр. «Гранит‑2». В оранжевом рундуке, от которого у тебя дистанционка в кармане!
– Ой, извините…
«Ой, извините», мама моя дорогая…
Пока Петя медлительно и неловко запечатывал мое бренное тело внутри скафандра, я рассматривал торпеды, которые одна за другой выныривали из погребов рядом со стоянкой «Фульминаторов».
Сразу видно, техники времени зря не теряли. На матово‑черных боках торпед белели залихватские, удалые росчерки «За Москву!», «За Кремль!», «За Манеж!», «За Берлин!».
Встречались и личные мотивы: «За Тоцкого!», «За Серегу!», «За Бехерова!» (Бехеров был комэском‑2 торпедоносцев, погибшим в самом начале войны; кто такой «Серега», я не знал, может быть, и Цапко).
Попадался юморок: «Гостинец от Петрины», «Гвардейский привет из Севастополя» и длиннющее «Шашлычница одноразовая фугасного действия «Русский кебаб».
Было и кое‑что непонятное – похоже, результат стараний резервистов из Западной Европы. На одной торпеде мне попалось «Friggintrain», на другой – «Vergeltung».
– Слушай, Петя, у тебя баллончика с краской не завалялось? – бросил я через плечо.
– Какого баллончика?
– Да любого!
– Откуда ж ему взяться?
– То есть как откуда? А хоть те же гвардейские знаки? Вы же их как‑то рисовали на флуггерах?
– Они, товарищ лейтенант, не красками делались. Это термопереводные картинки.
– Черт, да, действительно… А вон то – белой краской рисовано, верно? – Я ткнул пальцем в торпеду с такой композицией: череп и кости, обрамленные круговой надписью «Наш ответ Народному Дивану».
– Наверное… А зачем вам?
– Экий ты сонный, братец. Ну давай, помоги нашему героическому флоту, придумай: чем можно писать на корпусе «Мурены»?
– А‑а‑а, так вот вы к чему? Я сейчас, мигом!
Петя убежал к старшине расчета, а я, поскрипывая электромышцами скафандра, кое‑как развернулся на месте, чтобы поглядеть на своего красавца.
Схема боевой нагрузки Д‑11 – это две противокорабельные «Мурены», два блока «Оводов» (против флуггеров, малого радиуса действия) и дополнительные топливные баки на внутренних узлах подвески. Все уже было готово, не хватало только одного блока «Оводов», справа. Его сейчас как раз подавала тележка, управляемая техником‑оружейником.
– Вот! – Из‑под фюзеляжа вынырнул радостный Петя, размахивая черным маркером.
– Ну и как я буду писать? Черным‑то по черному?
– Не волнуйтесь, товарищ лейтенант, все учтено могучим ураганом. Вы пишите, а я потом проявлю.
– Проявишь?
– Вот увидите!
Величественный в своем скафандре, как боевой слон, я подошел к «Мурене» под левой плоскостью, примерился и вывел маркером «За».
– Проявляй.
– Уже?
– Хочу посмотреть, как получается.
– Да пожалуйста.
Петя извлек из безразмерного набедренного кармана своей «Саламандры» плоский баллончик фризера, надел на него насадку и коротко пшикнул.
Вот ушлый народ техники… Явно ведь наткнулись на этот эффект случайно! Но – что работает, то работает.
Черный красящий состав маркера, прореагировав с фризером, стал ядовито‑желтым – таким ярким, что я даже испугался: а вдруг на меня сейчас набросится Бабакулов или – пуще того – Белоконь с воплями «Демаскировка! Немедленно стирай или меняй ракету!».
Но, конечно, в предполетной лихорадке никому до меня дела не было, и я спокойно довел начатое до конца.
– А кто такая «Исса»? – спросил Петя. – Извините… Если не секрет.
– Не секрет. Моя невеста. Если бы Конкордия на нас не напала – она бы сейчас жила.

Нас держали в двухминутной готовности к подаче на катапульты. Это значило, что мы, одетые в скафандры, сидим в кабинах. Забрала шлемов откинуты. Фонари кабин закрыты, но не герметизированы – не хватает последнего щелчка.
Электросистемы флуггера активированы, связь включена, можно слушать и внутрикорабельную трансляцию (ВКТ), и все боевые каналы авиакрыла уровней «дом – эскадрилья», «эскадрилья – борт», «борт – борт». Действие последних эмулировалось при помощи резервных каналов ВКТ.
В сущности, мы переступили черту, отделяющую пребывание на борту от боевого вылета. Можно было считать, что мы уже куда‑то летим – только расход топлива и кислорода все время «ноль».
Ударную эскадрилью Т‑01 тем временем на катапульты подали, но пока не выпускали.
А и то подумать: против кого?
Из вводной вытекало, что наша группа не имеет контакта с крупным соединением противника. Чтобы в контакт вступить, мы должны были либо изменить курс и, основательно увеличив скорость, несколько часов двигаться в обычном пространстве по направлению к более удачливому «Циклону», либо присоединиться к нему путем Х‑перехода.
Так‑то оно так, но если мы уйдем через Х‑матрицу, только с наших «Трех Святителей» будут потеряны десять флуггеров: два «Асмодея» и восемь истребителей из эскадрильи И‑03. Эти ребята сейчас черт знает где, и теоретически они должны вернуться… я поглядел на приборную доску… часа через полтора, не раньше. Примерно столько же машин отряжено в дозор и с других авианосцев группы – «Рюрика» и «Дмитрия Донского». То есть имеем тридцать флуггеров, разбросанных по сфере радиусом в полмиллиона километров…
Что прикажете делать со всей этой публикой, а? Я бы на месте нашего комгруппы, вице‑адмирала Зиманова, закручинился…
Да я и на своем месте закручинился. Как подумаешь о ребятах, которые сейчас там, в дозоре… Они ведь и парадную форму перед вылетом не получили…
Но тут поступили известия – от этих самых ребят, – которые, как мне вначале показалось, однозначно ответили на главные вопросы: «Куда летим?» и «Кого бьем?»
– Внимание! Выход из Х‑матрицы крупного соединения противника в нашей зоне ответственности! Дистанция – 670!
Кто это? Очередная авианосная группа? Да сколько же у проклятой Конкордии авианосцев?!
– Приготовиться к повороту 120‑70…
Ага! Резко меняем курс! Значит, командование нацеливает нас на этих свеженьких клонов? И то верно: куда бы они ни намеревались направиться после выхода из Х‑матрицы, для набора скорости им потребуется время. Мы в любом случае успеем их перехватить на выгодном для себя ракурсе!
Техники бросились от наших машин прочь. Крутой вираж авианосца – это не хухры‑мухры. Вектор ускорения частично компенсируется силовыми эмуляторами, но все равно – сносит иногда так, что магнитные ботинки от пола отрывает! Нам‑то, в пилотских креслах, все нипочем, а вот техникам надо успеть ухватиться за поручни…
– Соединение противника идентифицировано. Наблюдается до двадцати универсальных десантных авианосцев и штурмовых транспортов. Эскорт и корабли непосредственной огневой поддержки – тридцать вымпелов.
Вот это лакомый кусочек! Атаковать его! Немедленно! Вызвать на подмогу группу «Буран» и навалиться всей армадой! Это же уникальный шанс сорвать вторжение!
Правда, клоны тоже в долгу не останутся… На какой дальности нас обнаружат их эскортные корабли? Ну, скажем, триста. Туда‑сюда, плюс на минус…
Выходит, примерно в то же самое время, когда наши торпедоносцы выйдут в атаку, из Х‑матрицы можно будет ожидать появления тех ударных сил, с которыми контачит «Циклон»… Преимущество во флуггерах у клонов будет двойное, а может, и тройное… Нашим группам придется очень туго. Авианосцы мы, конечно же, потеряем. А вместе с ними – и все палубные флуггеры, ведь садиться машинам будет некуда, до Города Полковников отсюда никак не дотянуть…
Что ж, это жестокий размен: две ладьи (наши авианосные группы) на ферзя (их десант). Но шанс, какой шанс! Истребить до последнего человека две, а то и три десантные дивизии с частями усиления! Там же вся элита: спецназ «Скорпион», егеря «Атурана», воздушная кавалерия, бронедесантные полки, штурмовые группы разведки флота! Те самые победоносные части, которые записали на свой счет все наши колонии Синайского пояса!
А нельзя ли обойтись жертвой только одной ладьи – группы «Циклон»? В самом деле: «Циклон» прямо сейчас выходит в атаку на конкордианские авианосцы и связывает их боем. Да, силы неравны, да, четыре наших авиакрыла скорее всего погибнут в полном составе. Но! Но клоны с перепугу бросят против них все наличные силы. Все‑таки триста шестьдесят флуггеров – это страшно. Против такой силищи не повредит и трехкратный численный перевес… И пока они там будут рубиться, пока, захваченные азартом боя, перейдут в контратаку против наших авианосцев, мы спокойно оторвем конкордианскому циклопу его загребущие лапы!
В общем, лейтенант Пушкин за главкома Пантелеева сражение уже выиграл. «Циклон» я мысленно бросил против авианосцев, «Шторм» и «Буран» – против десанта. Я даже досчитался до того, что после разгрома десантного соединения мы успеем вернуться на родные палубы и отступить к Городу Полковников, чтобы соединиться с Интерфлотом. И клонам, оставшимся без десанта, уже не будет никакого резона ввязываться в кровопролитную бойню с силами ближнего прикрытия Восемьсот Первого парсека.
Товарищи, читайте книгу кавторанга Дегтярева! Там написано то же самое, только подробно, образно и остроумно, и к каждому абзацу еще красивая схема приложена или таблица какая. А еще у Дегтярева, в середине главы «Балет», очень хорошо рассказано – со слов инженер‑вице‑адмирала Шпильмана, – как принималось главное решение того дня.
Пока я, сидя в своем «Дюрандале», прикидывал оперативную обстановку на пальцах, военный совет Первой Группы Флотов просчитывал возможности комбинированной атаки и обсуждал различные варианты рационального использования авианосных групп. А главком Пантелеев, расхаживая по бункеру за спинами спорящих адмиралов, тихо насвистывал «Болеро».
Потом Пантелеев остановился и сказал:
– Друзья мои, это ловушка. У конкордианских адмиралов очень высокий уровень оперативного мышления. Кто в этом не убедился во время январских сражений? Лично я убедился. Так что не будем себя обманывать. Не могли они допустить такую грубую ошибку: выдвижение ударных и десантных сил по двум разобщенным направлениям. Следовательно, расчет неприятельских адмиралов строится именно на том, что мы, определившись с их группировкой, немедленно атакуем десантные транспорты. Наши авианосцы раскроют свое положение, втянутся в бой и будут уничтожены их ударными соединениями, подошедшими через Х‑матрицу.
– А если все‑таки нет? – прищурившись, спросил вице‑адмирал Лещенко. – Если в конце концов атака группы «Циклон» сможет вывести их командование из равновесия и оно задействует все свои флуггеры для отражении нашего налета? Тогда «Буран» и «Шторм» действительно получат необходимое время – скажем, час – для стремительного удара по десанту с последующим отходом через Х‑матрицу в ближнюю зону Города Полковников.
Пантелеев покачал головой.
– Лично я в это не верю, Андрей Васильевич.
– Николай Федорович, извините за резкость, но мы не можем возлагать все наши надежды на небольшое соединение Х‑крейсеров, которое только называется флотом, а фактически является эскадрой! Я помню первоначальный замысел сражения, я считаю его правильным, но не забывайте, что в соответствии с этим замыслом Х‑крейсера придется вводить в бой в крайне сложной, критической обстановке! Я считаю, что «Циклон» в любом случае нужно выслать в атаку против авианосцев. И дальше – действовать в зависимости от реакции противника. Если сложатся условия для использования «Бурана» и «Шторма» против десантного соединения – значит их надо использовать. Если нет – откажемся от атаки и уберем группы из текущих районов оперативного ожидания, чтобы их присутствие не было обнаружено противником.
– То есть, Андрей Васильевич, вы готовы принести «Циклон» в жертву? Возможно, безо всякой зримой выгоды для общего дела?
– Да, Николай Федорович. Готов.
– Что ж, поставим этот вопрос на голосование. Военный совет как‑никак…

Группа «Циклон» – полтора десятка вымпелов, в том числе четыре авианосца – вышла в атаку на остром курсовом угле. В общей сложности ей противостояли двадцать два конкордианских авианосца и восемь линкоров с соответствующим эскортом.
Клоны поначалу произвели массовый взлет. Экраны радаров побелели: тысяча с лишним отметок от вражеских флуггеров!
Казалось, главная цель атаки достигнута: клоны паникуют, их ударные соединения связаны, пора атаковать десант…
Но Пантелеев не верил глазам своим. И правильно делал. Через несколько минут три четверти авианосцев приняли свои машины обратно. И когда наши ударные эскадрильи упорно пробивались к объектам атаки под шквалом зенитных ракет, конкордианские ударные соединения начали одно за другим исчезать в Х‑матрице. На поле боя остались только пропорционально адекватные силы врага: семь авианосцев, много фрегатов и четыреста флуггеров. Из этих флуггеров примерно четверть занялась прикрытием своих кораблей, а остальные отправились громить наши авианосцы.
Вслед за этим последовало яростное встречное сражение, в котором обе стороны дрались отважно, доблестно и ожесточенно. Но каковы бы ни были его результаты, они не могли сказаться на оперативной обстановке в целом.
Вот тут‑то и начался балет. Атака группы «Буран» против десанта была отменена. Более того: потребовалось немедленно убрать нас подальше, пока мы не вошли в зону действия конкордианских радаров. Последовало предупреждение: X‑переход!
Заработали люксогеновые конвертеры, корпус «Трех Святителей» завибрировал, запел, растворился в Х‑матрице.
Так мы бесславно покинули поле несостоявшейся битвы, а нас заместил вызванный с рейда Города Полковников эскортный авианосец «Рюдзё» из состава Интерфлота. Он должен был поддержать связь с осиротевшими дозорами «Асмодеев», а затем подобрать их и привезти домой.
Группа «Буран», которая, как и мы, готовилась поучаствовать в избиении десанта и параллельно наблюдала за бездействием подозрительной эскадры противника в своей зоне ответственности, тоже ушла в Х‑матрицу. Вместо нее был прислан другой одинокий японец – «Хошо», собрат «Рюдзё».
В течение следующих полутора часов напряжение нарастало.
Контакт с тремя авианосными соединениями главных сил Клона, которые проигнорировали вызов, брошенный «Циклоном», восстановить не удавалось. Десантный флот противника изменил курс и ушел за горизонт технической видимости «Асмодеев». «Рюдзё» потихоньку собирал флуггеры, оставшиеся в беспризорниках после отхода нашей группы.
Рокировки продолжались. И мы, и клоны азартно жгли обычное топливо и люксоген, примеряясь, как бы посподручнее ударить по супротивнику. Но только наши запасы люксогена были считай последними, и позволить себе бесконечно скакать через Х‑матрицу туда‑сюда мы не могли.
Остатки группы «Циклон», полностью потерявшей боеспособность, с трудом вышли из боя. Два сильно поврежденных авианосца, оставшиеся почти без флуггеров, отступили в район Города Полковников, а три фрегата были переданы группе «Буран».
Нашу группу вывели в плоскость планетной системы С‑801, но задвинули от Города Полковников еще дальше, чем раньше.
Мы потели и нервничали в кабинах своих флуггеров. По нашим внутренним часам, мы уже давно успели схватиться с клонами, прославиться громкими подвигами и геройски погибнуть. Но вместо этого мы попали под пытку ожиданием.
Конечно, отцы‑командиры прекрасно понимали наше состояние. Да ведь они и сами переживали не меньше нашего!
Нам разрешили перекурить. Техник Петя подал мне сигарету – не бездымную, а настоящую, «Герцеговину Флор».
– Ну что, как там наши, из «Циклона»? Всыпали клонам перцу?
– Да ничего так… Заявили четыре уничтоженных авианосца и три корабля охранения. Для одного боя – абсолютный рекорд с начала войны.
– А… наши потери?
– Два авианосца, линкор, почти весь состав палубных авиакрыльев… Фрегаты…
Мне не хотелось называть точную цифру погибших фрегатов – семь. О том, что два формально уцелевших авианосца скорее всего представляют собой не боевые единицы, а готовые мемориалы воинской доблести, я тоже умолчал.
Большие потери, конечно, очень большие…
Если такой размен, примерно один к одному, пойдет и дальше, то клоны выиграют сражение и безо всяких оперативных ухищрений. Обычные лобовые атаки, несколько массированных налетов, дуэли линкоров, гекатомбы железа – и, глядишь, последний защитник Города Полковников выйдет навстречу егерям «Атурана», размахивая дымящимся автоматом, как дубиной, потому что патроны уже тю‑тю…
– Ну это ничего, терпимо, – с видом великого знатока сказал Петя.
Я не стал его разочаровывать.

Не успел я докурить, когда посыпались новые известия, и из тумана войны начала проступать фатальная, роковая определенность.
…Истребители барража и орбитальные крепости приступили к отражению налета ракет «Паирика». Значит, ракетные мониторы клонов уже отстрелялись и ушли с огневых позиций…
…Радарные дозоры ближней зоны ПКО зафиксировали выход из Х‑матрицы трех «потерянных» авианосных соединений Конкордии. Они вышли неожиданно близко от Города Полковников и сразу же начали пробиваться к планете в безыскусном, таранном стиле, не смущаясь обстрелом с орбитальных стационеров. Перед авианосцами развернуты две флотилии тральщиков, к которым быстро присоединяются флуггеры‑разведчики и истребительные патрули, поднятые с авианосцев…
…Армада ударных флуггеров – до пяти сотен – поднята для атаки Интерфлота. Интерфлот, располагающий пятью слабыми авианосцами («Рюдзё» и «Хошо» еще не вернулись), может противопоставить им только сто пятьдесят разнотипных машин – от великолепных «Хагенов» до основательно устаревших «Соколов». Даже если к этим силам прибавить два полка истребителей барража и кое‑какие части наземного базирования, все равно превосходство Конкордии выглядит устрашающим. А ведь это только первая ударная волна…
…Клонские линкоры пока держатся в стороне и ведут вялый обстрел наземной инфраструктуры Города Полковников с дальних дистанций. Снаряды летят до цели очень долго, падают где попало, но это ведь только начало…

Конец балета. Все пришло к тому, с чего можно было начинать. Выманить главные силы наших авианосцев на свое десантное соединение‑приманку клоны не смогли и были вынуждены начать классическое сражение за превосходство в кубатуре боевых действий.
Теперь их авианосцы связаны, вместе с авианосцами связаны и силы прикрытия, а значит, наши группы «Шторм» и «Буран», не имея преимущества численного, получили преимущество тактическое. Мы можем выбирать ракурс атаки и наиболее уязвимое место их боевого ордера – благо информация сейчас поступает не тоненьким ручейком, а полноводной рекой от десятков радаров, станций радиоперехвата и мощнейших батарей визуального контроля, расположенных на орбитальных крепостях.
Конечно, клоны воюют по науке, наводят помехи, выпускают фантомы – но наши средства технической разведки, несмотря на растущие потери, пока справляются.
– Говорит Шубин! Летному составу авиакрыла – полная готовность к вылету! Старшим техникам принять к исполнению новую схему боевой нагрузки по истребителям «Дюрандаль»! Схема – Д‑2. Продублировано через БИУС.
Дополнительные топливные баки с наших истребителей снимаются, на их место подвешиваются еще две «Мурены». Это значит, нас намерены использовать в качестве штурмовиков. Поскольку плотность зенитного огня ожидается адская, дополнительное топливо почти никому не понадобится… Тут бы один заход нормально сделать…
Сразу вслед за тем – следующий приказ, от командира корабля:
– По авианосцу «Три Святителя» объявляется высшая степень пожарной готовности!
Рев и многоголосый свист. Мощнейшие воздушные насосы начинают откачивать атмосферу.
Фонарь кабины защелкивается автоматически.
Я опускаю забрало скафандра.
Техники герметизируют свои «Саламандры».
– Товарищи! – Это Бердник. – Мои боевые друзья! Мы атакуем арьергард ближайшей колонны противника с кормового ракурса. Наша задача заключается не только в том, чтобы нанести авианосцам врага максимальный ущерб. Мы должны отвлечь на себя как можно большие силы эскорта, чтобы облегчить задачу группе «Буран», которая будет атаковать вслед за нами с некоторой задержкой. От инженер‑вице‑адмирала Шпильмана поступила настоятельная рекомендация целиться авианосцам в главные дюзы. Особенно это касается флуггеров, оснащенных «Муренами». Использование торпед остается на усмотрение экипажей, но предпочтительным вариантом является попадание в днищевую часть кормовой оконечности. Тактическая схема атаки с полным целеуказанием сейчас вырабатывается. Точное задание для каждого борта будет выдано сразу после выхода из Х‑матрицы. Но уже сейчас могу сказать определенно: в атаку пойдут все. Включая дежурные истребители.

Мы вышли из Х‑матрицы.
Мы развернули боевые порядки.
Мы взлетели!
Мы начали!
Начали!
Ну наконец‑то…
В том вылете радиомолчание нам в обязанность не вменялось. Зачем?
И вот когда мы поняли, что тактическая внезапность достигнута…
Когда мы увидели себя со стороны, через трансляцию с летающих командных пунктов – все тех же «Асмодеев», с одним из которых сейчас был состыкован командирский истребитель Бердника…
Когда мы убедились, что нас двести восемьдесят… Что отметки от наших флуггеров тоже в состоянии выбелить до полной засветки тактические мониторы…
Вот тогда и настроение сделалось соответствующее. То,  самое то. 
– За Родину!
– За Москву!
– Ура!
– Ураааа, в бога душу мать!

Многим позже стало известно, что сказал в ту минуту адмирал Пентад Шахрави, командующий конкордианскими силами вторжения, сведенных в группу флотов «Гайомарт».
Адмирал Шахрави, в течение часа демонстрировавший в нашей зоне ответственности десантное соединение, да так и не дождавшийся атаки русских авианосцев, окончательно уверился, что разведка не врет. Разведка обещала – да что там обещала, клялась! – что наиболее боеспособные авианосцы Второго Ударного флота отведены с Восемьсот Первого парсека в метрополию.
И действительно: на орбите Земли специально выделенная крепость усердно эмулировала радиообмен штаба флота. Несколько гигантских макетов с настоящими радиоузлами на ремзаводе № 211 (Луна, Солнечная система) в свою очередь изображали авианосцы «Три Святителя», «Дмитрий Донской», «Рюрик», «Александр Невский» и «Князь Потемкин Таврический». Часть из них будто бы с начала марта стояла на капремонте, часть – на модернизации.
Учитывая, что Первый Ударный флот был разгромлен по частям в Синапском поясе – и это было фактом вполне достоверным, – адмирал Шахрави с легким сердцем воспринял атаку группы «Циклон» как жест отчаяния. После того как «Циклон» перестал представлять собой боеспособное соединение, конкордианцы решили, что первая фаза операции – разгром наших авианосных сил – благополучно завершилась и теперь можно спокойно крушить разношерстный Интерфлот, а заодно, и всю нашу систему противокосмической обороны.
И вот ситуация: первая волна клонских флуггеров сражается с Интерфлотом, вторая волна (конкретнее: торпедоносцы) уже частично подана на катапульты, как вдруг из Х‑матрицы выходят тринадцать кораблей, среди которых нетрудно заметить «Три Святителя», «Рюрик» и «Дмитрий Донской»! И более того: группа развернута в боевой порядок, ее появление на кормовых ракурсах никак не назовешь случайным, и эскадрильи торпедоносцев, взлетевшие первыми, говорят сами за себя!
Так вот: адмирал Пентад Шахрави побледнел.
Затем отдал несколько самых необходимых указаний по отражению налета.
И изрек:
– Больше всего я боялся, что их лучшие авианосцы так и не покажутся. Теперь, господа, осталось только дождаться «Невского» и «Потемкина». Я чувствую: они тоже где‑то рядом.

Шахрави было хорошо играть в хладнокровие, ведь он держал флаг на линкоре «Кавад», находящемся во главе центральной колонны авианосцев. Непосредственной угрозы его жизни пока не было. А вот экипажи замыкающих авианосцев «Джамаспа», «Фрашаостра», «Виштаспа» и «Римуш», равно как и командиры ответственных за их охрану фрегатов, от нашего появления в восторг не пришли.
Бердник, чей истребитель был временно состыкован с «Асмодеем», следовал за нами по пятам, боясь потерять связь с ударными группами хотя бы на секунду (а Клон так и гвоздил помехами, еще бы!).
– Мужики, еще раз напоминаю: работаем в один заход! Все ударное оружие применить в два‑три последовательных залпа с минимальным интервалом – и уходить обозначенным маршрутом!
А маршрут отхода на этот раз был весьма занятным. Чтобы не терять время на полный разворот, нам, истребителям, вменялось после атаки лишь немного отклониться от боевого курса и продолжать полет по правому траверзу авианосных колонн противника. По ту сторону нас должны были подобрать перешедшие Х‑матрицей «Три Святителя». Очень рискованный маневр со всех точек зрения! Но, пожалуй, только так у нас, истребителей, сохранялись шансы спастись.
Какие были намечены пути отхода для штурмовиков и торпедоносцев, я не знал, но уже начинал догадываться…
Чтобы всадить ракеты именно туда, куда нас просили – в дюзы вражеских авианосцев, – нам требовалось подойти к проклятым летающим крепостям довольно близко. Настолько близко, чтобы бортовая оптика дала надежную картинку, по которой можно будет вручную дать целеуказание нашим «Муренам». На «Дюрандалях» с включенным защитным полем это было не так страшно, а вот за «Горынычи» я волновался.
Впрочем, зря: отцы‑командиры «Горынычей» пожалели. До авианосцев еще оставалось добрых тринадцать тысяч километров, когда комэски продублировали приказание Бердника.
– Всем «Горынычам», внимание! Атаковать ближайшие фрегаты прикрытия! Повторяю: атаковать фрегаты прикрытия! «Мурены» выпустить по данным радиолокационных прицелов, после чего обеспечивать выход в атаку торпедоносцев! Первоочередные цели – зенитные ракеты и большая группа флуггеров на девять часов!
Да, эту группу я видел. Несколько конкордианских авианосцев авангарда, быстро выпустив с катапульт подготовленные к боевому вылету торпедоносцы, только что подняли истребители «Абзу». Вместе с дежурными машинами набралось четыре десятка аспидов. Страшно подумать, сколько истребителей встретило бы нас, не уйди больше полутора сотен «Абзу» эскортом первой волны в атаку на Интерфлот.
Как это всегда бывает в космосе при атаке со средних дистанций, сперва ты не видишь совсем ничего, кроме отметок на тактическом экране.
Потом бортовая оптика наводится на цели по данным радаров и постепенно выдает на обзорные экраны перерисованные цифрой и оттого неправдоподобно контрастные иголки, овальные пятнышки и острые щепочки – отдельные вражеские корабли в разных ракурсах.
Спустя несколько секунд невооруженным глазом начинаешь различать крошечные звездочки – одни имеют постоянную светимость, другие нервно мерцают, третьи один лишь раз кокетливо подмигивают и исчезают навсегда.
Эти звездочки говорят о том, что супостат ожесточенно сражается за свое право видеть небо. Импульсы маневровых двигателей, выхлоп ракетных ускорителей стартующих флуггеров, пуски зенитных ракет, отстрел и эфемерная жизнь ложных целей…
В такой ситуации главное – не щелкать клювом. Потому что звездочки еще долгое время останутся звездочками, зато в телевизионных каналах «иголки» и «пятнышки» за считанные секунды начнут увеличиваться в размерах, обрастать деталями (опять же неправдоподобно четкими) и сопроводительным мусором прицельных данных. Во всем этом великолепии надо немедленно отыскать свою цель и пометить ее, чтобы оптика работала только по ней, с узким полем зрения и максимальным разрешением.
Упустишь момент – и пиши пропало.
Хорошо еще, если в одном комплекте с матюгами с тобой поделится целеуказанием ведущий или командир тактической секции. А так, как это обычно бывает в жизни, что‑нибудь обязательно не сработает. В итоге либо обстреляешь что попало и как попало, либо будешь вынужден смириться с перспективой повторного захода.
В нашем случае повторный заход означал верную гибель, ведь «Три Святителя» долго дожидаться отставших машин не станут, не та ситуация… А самостоятельно дотянуть до космодромов Города Полковников не хватит ни топлива, ни везения.
– «Дутыш», здесь «Лепаж»! Отзовись!
– Слышу вас, «Лепаж».
– Все внимание – на телевизионный канал! Наш красавец – второй справа! Сейчас мы видим его как трапецию с четырьмя тонкими пилонами! Обрати внимание: пилоны образуют лежащую на боку букву К! Видишь?
– Да… Но он распознан как «Джамаспа», а у нас в задании указан «Римуш».
– Это ошибка! Мозги «Асмодея» при обработке радарной сигнатуры что‑то напортачили, а нашим «Дюрандалям» своего ума не хватает. Так что будь уверен, это «Римуш»! Смело проводи захват! И потом, когда будешь выбирать точку прицеливания, бери левую верхнюю дюзовую группу, это такая бульба на конце пилона. Понял?
– Слушаюсь! Но как вы их отличаете?
– Только у «Римуша» пилоны в форме «К». У остальных – андреевским крестом, Х‑образные.
– Здесь «Котенок». – Это вмешался Колька. – Молодец, Саша, память что надо. Я только хотел тебе подсказать, чтобы ты «Джамаспу» с…
Фразу я не дослушал.
Прямо у нас по курсу вспыхнула жирная огненная гусеница: взорвалась целая стая зенитных ракет. Большое спасибо, что преждевременно, но я бы предпочел узнать об их подлете заранее.
То, что ни летающие командные пункты, ни собственные бортовые средства не чирикали, извинить можно было только тем, что свалка тут образовалась величайшая в истории космических войн и все работало в диком перегрузе. Где‑то не хватало пропускной способности каналов, а где‑то системы автоматической селекции захлебывались в ложных целях и по ошибке фильтровали заодно и самые что ни на есть истинные. 
Как бы то ни было, нашу четверку «Дюрандалей» застали врасплох. Взорвись ракеты секундой позже – и всех нас можно было бы смело вписать в Книгу Памяти.
А почему же интеллектуальные взрыватели дали сбой? Имею две гипотезы. Первая: их изготовили ударными темпами в четвертую смену на юбилейном воскреснике по случаю перевода промышленности на режим военного времени (который в Конкордии случился больше года назад, только мы не знали). Вторая: флуггеры информационной борьбы «Андромеда Е» за нашей спиной времени зря не теряли и гвоздили по всем обнаруженным вражеским ракетам прицельными импульсами, которые при удачном стечении обстоятельств сводили их с ума.
Да, но это все я позже обдумал.
В ту же секунду полтора десятка убойных элементов – а в этой роли у зенитных ракет «Рури III» выступают граненые стержни из обедненного урана, – кувыркаясь, пронеслись по обеим сторонам от кабины, оставив мне на память незабываемое видение сверкающих металлических колес.
Каждое из этих колес могло бы прокатиться через мой «Дюрандаль»… расшвырять в стороны куски радаров и маневровых дюз… размозжить мне голову… оторвать крыло… вышибить маршевый двигатель с той же легкостью, с какой мы выбиваем щелчком карту из колоды!
– «Котенок»! «Котенок»! Колька! Ты где?!
Мне вдруг вспомнилась та страшная секунда на рейде Фелиции, когда нас после атаки «Атур‑Гушнаспа» перенацелили на фрегат «Балх». И к нам в хвост, с левым доворотом, вышла эскадрилья истребителей…
Колька тогда закричал: «Саша, два «банана» на семь часов! Саша!»
Потом он еще сказал, спокойно так: «Ребята, у меня…» И все.
В ту секунду он погиб для меня в первый раз.
Неужели все повторится?!
– Коля! Самохвальский! Не дури!
– Да здесь я, здесь… Ты‑то как? – Я не знал, что сказать.
Радости иногда тоже бывает слишком много. И тогда она иссушает сердце, иссушает до полной обыденности, до эмоционального нуля по Кельвину.
– Нормально.
– А у меня ведомого, кажется, выбило. Твоему тоже досталось. Ты им займись, Саша, а я постараюсь докричаться до своего… Да, маркировать прицельную точку не забудь, уже можно.
Действительно, на канале ведомого, автоматически заблокированном, когда меня вызвал Самохвальский, панически мерцал вызов. А я, голова садовая, хорош тоже ведущий, так из‑за Кольки распереживался, что о злосчастном мичмане Лобановском совсем позабыл.
– Здесь «Лепаж», слушаю тебя.
– Товарищ лейтенант! В меня попали! – Чувствовалось, Лобановского переполняют новые впечатления и он спешит поделиться ими со всем миром. – Флуггер разваливается!
– Отставить «попали», «разваливается»… – проворчал я, проделывая одновременно несколько манипуляций: запуск автомата противоракетных ловушек, наложение маркера наведения «Мурен», а также укрупнение картинки ведомого истребителя на экранах заднего обзора.
Ага, так, красиво… Парню оторвало консоль крыла по самый центроплан. Летели бы в атмосфере – уже штопорил бы к земле. А в космосе хоть бы хны, только потерял вместе с консолью одну «Мурену» и один блок «Оводов»… И ничего он не разваливается, напора‑то встречного воздуха нет… Что же с ним делать, с болезным? Только бы не катапультировался сдуру, вот это точно верная гибель!
– Разрешите катапультироваться?!
– Категорически запрещаю! Ты мне тут панику не разводи, понял?! Подумаешь плоскость ему отбили! Даже если от машины голый обрубок останется, все равно боевую задачу выполнять надо, а не сопли распускать! Что неясно? Повтори!
– Есть выполнять боевую задачу!
– Молодец. А теперь быстро захватил левую верхнюю дюзовую группу! И после звоночка в наушниках можешь уже стрелять!
– Обижаете, товарищ лейтенант, этому‑то меня учили…
– Вот и действуй.
Я сам себя не узнавал. Откуда только взялась в моем голосе спокойная ленца бывалого аса?
В моих наушниках звоночек уже прозвенел – это «Мурены» рапортовали, что их головки самонаведения учтут все пожелания товарища пилота. Но я выждал еще пять секунд и только потом спустил их с цепи. Сперва с подкрыльевых пилонов сошла пара, кричащая «За Иссу!» и «За Готовцева!», а потом с внутренней подвески вторая пара – угрюмая, молчаливая.
– «Дутыш», ты еще здесь?
– Так точно! Все выпустил!
– Отлично. Теперь отходим согласно маршруту. Атэдэшники тебе автопилот успели починить?
– Да.
– Можешь смело включать. И – никаких зрелищ.
Не надо нам вот этого… Необъятные колоссы авианосцев, которые вырастают из пустоты на полгоризонта за считанные мгновения… Взрывы… Трах… Тарарах… Куски железяк…
Мы прошли за кормой «Римуша» в пяти тысячах километров и ровным счетом ничего интересного не видели.
А по телеканалу? И по телеканалу тоже, потому что после отворота с боевого курса камеры цель потеряли и восстановить захват не смогли: исчезло целеуказание от «Асмодея». Укатали, видать, сивку крутые горки…
На отходе по нам пристрелялись кормовые батареи клонских авианосцев. Но мы, на «Дюрандалях», могли только посмеиваться.
Собственно, приличный, хорошо спланированный боевой вылет этим и отличается от всяких импровизаций. Прошел проложенным за тебя курсом, понажимал на кнопки, один раз крепко перетрухнул, потом еще немного кнопок – и все осталось далеко‑далеко позади.
Что пришлось в той атаке пережить пилотам других эскадрилий? Как сказать… На войне у каждого своя судьба.
Очень нелегко пришлось штурмовикам, тяжелее всех – торпедоносцам…
«Горынычи» провели тяжелейший бой с клонскими истребителями. Им помогали две эскадрильи «Хагенов», укомплектованные европейскими экипажами и действовавшие с борта «Дмитрия Донского». И хотя держались «Хагены» довольно далеко от свалки, обеспечивая общее прикрытие, они прозевали массированный ракетный обстрел с фрегатов и вот их урановые стержни выкосили через одного.
Но для нас, лично для нас, пилотов «Дюрандалей», атака прошла рутинно. В потерях числился только Колькин ведомый, фамилии которого я так и не узнал.

А музыка играла.
Второй удар нанесла группа «Буран», введенная в бой на правом фланге против авангарда авианосных колонн.
К сожалению, в ее использовании был допущен серьезный просчет. Как показал позднейший анализ сражения, правильнее всего было использовать триста пятьдесят флуггеров «Бурана» одновременно с нашими – и тоже с кормовых ракурсов.
К моменту появления на арене авианосцев «Бурана» адмирал Шахрави был уже внутренне готов к любым неожиданностям. По его приказу эскадра дальнего прикрытия, болтавшаяся без дела далеко за плоскостью системы, подошла к месту боя через Х‑матрицу и вклинилась между «Бураном» и своими авианосцами. Наши флуггеры натолкнулись на сплошную стену зенитного огня, а к «Александру Невскому», «Адмиралу Ушакову», «Адмиралу Нахимову» и «Князю Потемкину Таврическому» устремились клонские торпедоносцы.
Пережившие громовой март 2622 года пилоты гордились тем лютым боем, как драгоценным орденом. Но это – не моя история.

Наши «Дюрандали» достигли «Трех Святителей» и благополучно сели.
Я дождался, пока Лобановского вытащат из его битой машины спецы на спасательном флуггере, и тоже пошел на посадку. Рядом на своих машинах крутились Бердник и Бабакулов, так что одиноким я себя не чувствовал.
Вслед за мной начали садиться одиночные «Горынычи» и редкие «Хагены» – некоторые с преизрядными дырками. В общей сложности их ожидалось штук сорок, ведь мы подбирали не только свои машины, но и уцелевшие истребители с «Рюрика» и «Дмитрия Донского».
Вот уж не ожидал, что снова окажусь на борту родной посудины! Да еще и в обществе друзей, которых уже успел, врать не буду, записать вместе с собой в покойники.
Скольжение по полосе магнитного финишера…
Гостеприимно распахнутые створки подъемника…
Верхняя ангарная палуба…
Да здесь собрался едва ли не весь авиатехнический дивизион!
Каждый вернувшийся флуггер срывал бурные аплодисменты. Только я вылез из кабины размять ноги – на это особого разрешения командования, к счастью, не требовалось, – как оказался в компании Егора Кожемякина, Кольки, Лобановского, кучи техников, включая белобрысого Петю, и трех незнакомцев. Последние были гостями: они на моих глазах вылезли из «Горынычей» с эмблемами 11‑го отдельного авиакрыла, приписанного к «Дмитрию Донскому».
Эге, да я же одного из гостей знаю! Это Григорий Свинтилов, мы вместе в лагере сидели!
– Гриша?
– Саша!
– Вот так номер!
– Здорово, гвардеец!
Мы обнялись. Вот примета того огненного времени: мы со Свинтиловым не виделись‑то всего четверо суток, ведь нас всех вместе возили на экскурсию в Москву и Техноград. Но, прощаясь на борту «Емельянова», мы были уверены, что никогда больше не встретимся. И вот надо же!
– А это, познакомься, младшие лейтенанты из пополнения: Тексас Ро Масакр и Данкан Тес. Северные американцы.
– Данкан Тес?..
– Можно просто Дан, – почти без акцента сказал парень и протянул мне руку.
– Саша, – промямлил я, чувствуя, как пол уходит из‑под ног.
«Дан Тес… Дантес! Неужели… судьба?..  И лицо до чего же неприятное… Даже за забралом скафандра видно! Губы тонкие, бескровные… Скулы торчат… Страшный как смерть!.. Да ладно, глупости какие… Не обращай внимания! Просто дебильные имя‑фамилия, случайное созвучие такое вот получилось…»
А тут еще Колька, как назло, будто бы хотел сказать: «Да нет, судьба, именно судьба!»
– А друзья не называли вас Дантесом? – спросил он у американца, многозначительно взглянув на меня.
– Извините?
– Не обращайте внимания, Дан, – встрял я. – Скажите, где вы так хорошо выучили русский?
– А, это! – Парень улыбнулся. – Брал в школе. Папа говорил: «Сын, учи русский! Вырастешь и поедешь в Россию работать! Рабочий русского завода имеет столько денег, сколько у нас не имеет… Нэшнл лиг бейсболман… Как это по‑русски?.. Не важно… Знаменитый спортсмен!»
«Ну естественно, – подумал я. – Велика важность, спортсмен… Какая от него польза, кроме как самому себе, что здоровый он, как кабан? А рабочий ценный продукт производит…»
– Хорошие у вас школы, – не скрывая удивления, заметил Лобановский.
– Школы? Школы о'кей, хорошие. – В том, как именно Дантес (хотелось мне или нет, но Данкана Теса называть для себя иначе я уже не мог) признал этот факт, мне почудилась недоговоренность. Кажется, он хотел сказать нечто вроде «школы‑то хорошие, только жизнь хреновая», но не стал развивать свою мысль.
Или он что‑то совсем другое подразумевал? Может, не настолько и хорошо он владел русским языком, ошибся в интонации, а на самом деле имел в виду «Школы ваши – дерьмо»?
Последнее, вероятно, тоже имело отношение к истине, потому что его вроде бы соотечественник Тексас Ро Масакр не понимал по‑русски ни полслова. Отключившись от бортового переводчика «Горыныча», он стал совершенно беспомощным. Тексас застенчиво улыбался и, явно не зная, куда пристроить руки, все время потирал затылок, точнее – задний сегмент шлема‑бронесферы.
– Ну, братие, теперь и чарку пропустить не грех, – торжественно сказал Егор Кожемякин, извлекая на свет объемистую берестяную фляжку.
– Э, постой‑ка, Егор… Так ведь дышать‑то здесь нельзя! Везде криптоновая атмосфера!
– Я тебя не дышать приглашаю, мил‑друг, а горькой выпить!
Свинтилов и техники засмеялись. Даже белобрысый Петя, подлец.
Коля похлопал меня по плечу.
– Все‑таки одичал ты, Сашка, – сказал он. – Ты вспомни вообще, как скафандр устроен!
– А‑а‑а, вот я олух! Действительно одичал!
При проектировании скафандра «Гранит‑2» конструкторы предусмотрели все и даже больше. В частности, такую ситуацию, когда надо человека напоить, а открыть забрало условия не позволяют. Скажем, языки пламени кругом и угарный газ с дымом вперемешку.
Для этого в горловой бронедетали сделана поилка. Она рассчитана в первую очередь под типовые тюбики с трубочками, но можно с ней работать и методом простого налива.
Снимаем предохранительную крышечку и заливаем жидкость в наружный приемник. После чего крышечку завинчиваем и включаем микронасос. Жидкость прогоняется через фильтры и поступает в небольшую емкость, которая находится уже на внутренней стороне скафандра. А из емкости к тебе в рот сама выдвигается трубочка. И пей‑веселись!
Конечно, муромская старка через трубочку – преступление против самого духа исконной русской культуры. Старку, мил‑други, надлежит потреблять из такой же, как сама фляжка, аккуратной берестяной чарочки на осьмнадцать золотников ровно. И чтобы с моченым груздем обязательно, а пуще того – с рыжиком…
И занюхивать, занюхивать всенепременно! Обязательная часть ритуала! Пышной шевелюрой боевого товарища!
Шутка.
Эхма, ладно…
Наливай, Егор, и – понеслась! Кто не умрет – живым останется!
– Чтобы не последний! – провозгласил Кожемякин типично муромский тост.
Мы хлопнули, точнее сказать – соснули. Все, кроме Дантеса.
– О, найс виски, найс виски! – оживился Тексас Ро. Дантес довольно холодно перевел:
– Мой друг из субдиректории Центральная Калифорния говорит: хорошая водка.
– Ты ему скажи, Данушка, что это не водка никакая, а старка, – попросил Егор. – Или ладно, пусть его… А сам‑то почему не выпил?
– Спасибо, я сыт.
– При чем здесь сыт?! Это не еда, а лекарство. От кручины.
– Егор, да не цепляйся ты к собрату по Великорасе, – сказал Коля. – Может, он непьющий.
– Да‑да, хорошо! Непьющий! – закивал Дантес.
– Ну и ладно, нам больше останется, – с неожиданной легкостью отступился Кожемякин. – Кому повторить?
– Спасибо вам, Егор Северович, но меру надо знать. Лучше меньше, да чаще. Пойдем мы работать, – церемонно откланялся один из старших техников и знаками отозвал всех своих коллег.
В самом деле: по правилам техники должны были, не дожидаясь приказа, осмотреть флуггеры, устранить мелкие неисправности, пополнить запасы ГСМ и боекомплект твердотельных пушек (если таковые имелись). После этого требовалось поставить несколько полностью подготовленных к вылету машин на катапульты – на боевое дежурство.
А вот мы вплоть до дальнейших распоряжений командования имели полное право даже задрыхнуть. Единственное, что вменялось нам в обязанности, – находиться в непосредственной близости от своих машин.
– Эт‑то что тут за кабак?!
Мы обернулись. Ой, мамочки… Белоконь!
Ну, сейчас начнется… «Это вам не бардак!.. Это российский военфлот!.. Гвардейский авианосец!.. В неустановленное время! В неустановленном месте! Распитие спиртных! О вашем проступке будет доложено!»
Но Кожемякин ничуть не смутился. Как равный Белоконю по званию и старший по возрасту (впрочем, младший по должности) он, не подумав даже спрятать флягу, с вызовом ответствовал:
– Горькую пьем, Андрюшка!
Белоконь, к моему громадному изумлению, вроде как даже улыбнулся.
– Да ясно, что не сладкую…
– Как леталось, сокол занебесья?
– Три борта потерял… – вздохнул Белоконь. – Но и мы в долгу не остались. Я одного завалил точно. Еще пять «Абзу» можно записать на групповой счет эскадрильи. В общем, «три‑шесть» в нашу пользу. И ракет этих, «Рури», нащелкали, как семечек, несчетно… Но три пацана, черт… Жалко… Эх, налей‑ка и мне, Егор.
«Вот так да! Неужели правду говорят, что война делает людей лучше?»
– Ну, за что теперь? – бодро осведомился Свинтилов. – За победу?
– За победу мы уже сегодня повоевали, – сказал Кожемякин. – Давайте по‑человечески, а? Будем живы – будем здоровы!
– Постойте!.. Постойте‑ка, товарищи, не пейте! – разволновался Лобановский. – Можно мне сказать?
– Молодым везде у нас дорога, – благословил мичмана Белоконь.
– Я предлагаю выпить… За моего ведущего лейтенанта Пушкина!.. Честно, без подхалимажа! Два вылета – и два раза товарищ Пушкин мне жизнь спасает!
– Ну уж два… Два раза по половинке… – заскромничал я.
– Это как же ты, Саша, умудрился? – Белоконь посмотрел на меня с неподдельным интересом. Впервые, кажется, за четыре с половиной года знакомства.
Ну не рассказывать же, как Лобановский заснул прямо в боевом вылете, а я его разбудил?!
– Да вот как‑то так случилось… Когда летали на сопровождение «горбатых», в условиях радиомолчания у мичмана случились проблемы с навигацией, ну а я его домой привел. А в этом вылете ему плоскость оторвало… И всех моих заслуг – что я ему запретил катапультироваться. Ничего героического, одним словом.
– Вот только не надо ложной скромности, Саша, – шутливо пригрозил мне пальцем Свинтилов. – Знаем мы, у тебя всегда «ничего героического». А потом выясняется, что ты и джипсов на Наотаре валил, и охраннику клонскому пулю в лоб засадил, и от егерей «Атурана» убежал… Так что – за тебя Саша! И за звездочку твою вторую необмытую!
Мою лейтенантскую звездочку мы, справедливости ради, немножко обмывали уже, на Большом Муроме. Но Свинтилова тогда с нами не было. Моих друзей с «Трех Святителей» – и подавно.
– Правильная мысль! За Сашку! – подхватил Колька. – Больших звезд тебе, дружище!
Я, растроганный до глубины души, с удовольствием потребил старку.
– Ну, бог троицу любит, или как? – Кожемякин вопросительно посмотрел на Белоконя.
Тот с ответом не спешил.
Оно и понятно: все‑таки Белоконь, совершая боевые вылеты (что делало ему честь) в качестве комэска‑1, по‑прежнему оставался пресс‑офицером авианосца. А это такая шкурная должность, которая, помимо непрестанного ведения пропаганды и контрпропаганды, обязывает все время изображать из себя ходячее собрание добродетелей.
Пресс‑офицер говорит нормативным русским языком, воздерживается от похабных анекдотов и, конечно, пьет только за столом, только из рюмок и исключительно при наличии достойного повода. Чего и другим всячески желает – как правило, в приказном порядке.
– Э, да что там! – махнул рукой Белоконь. – Давай! Только, товарищи, я вас очень прошу: если сейчас снова вылет – не забудьте принять детоксин.
Детоксин – это такая пилюля, в любой пилотской аптечке есть. Совершенно убойная штука. И опьянение снимает, и сытую одурь, о недосыпе позволяет забыть на сутки…
– Как? Снова вылет? – всполошился Дантес. – Зачем?
– Про детоксин не забудем. Но каркать не надо, Андрюшка, – жестко сказал Кожемякин. – Вишь, человека перепугал!
Пресс‑офицер приосанился (заскрипели электромышцы), глаза его метнули молнии.
– Ты, Егор, человек, конечно, уважаемый… – начал Белоконь.
«Вот и закончилось благорастворение в воздусех, – подумал я. – Как пойдут сейчас собачиться! А ведь упрямые оба, ужас! Хуже клонов…»
Раздался громкий колокольный удар – так по внутрикорабельной трансляции предварялись экстренные сообщения.
– Торпеды по левому борту! Подлетное время двадцать секунд! – В голосе вахтенного прорвались истерические нотки.
На дальних и средних дистанциях радарного обнаружения клонские торпедоносцы «Фраваши» практически неотличимы от тяжелых истребителей «Хаген». У них и экстерьер одинаковый: схема «летающее крыло», два киля и четыре маршевые дюзы.
«Фраваши», правда, чуть побольше и снабжен огневой точкой защиты хвоста с живым стрелком. Но точка эта неприметная совсем, так что во фронтальной проекции ее как бы и нет.
Случилось так, что за парой наших сильно поврежденных «Хагенов» увязались два «Фраваши». Думаю, поначалу они немцев хотели расстрелять из пушек и тем удовольствоваться.
Но, быстро обнаружив, что «Хагены» не предпринимают никаких маневров уклонения, а значит, и не подозревают об опасной близости «Фраваши», их командир принял план получше. Рискованный, безумный план – но именно на отчаянной отваге кадровых офицеров держались обе наши сверхдержавы, для кого это секрет?
По всем понятиям эта пара торпедоносцев была обречена. Да, их не обнаружили станции защиты хвоста истребителей – на обоих в бою выбило почти всю электронику. Но оставались еще мощнейшие радары минимум одного дозорного «Асмодея», «Трех Святителей» и фрегатов, которые были выделены из состава группы «Шторм» специально для сопровождения нашего авианосца.
Верно, радары‑то работали. Однако на больших и средних дистанциях «Хагены» и крадущиеся за ними «Фраваши» сливались в одну отметку неопределенного вида «малая групповая цель».
А аппаратура госопознавания или, как пишут в журнальных очерках для гражданских, система «свой‑чужой»?
Увы, за полторы минуты до того, как «малая групповая цель» вошла в эффективную зону ПКО авианосца и фрегатов, запросчики были отключены по требованию руководителя полетов. Да‑да, приказ исходил от нашего бога войны, опытнейшего эскадр‑капитана Шубина!
Сделать это пришлось потому, что при возвращении на авианосец «Горынычей» пошел неприемлемо высокий процент сбойных запросов‑ответов. Вероятно, поблизости крутились невыявленные конкордианские зонды информационной борьбы, которые прицельными помехами глушили рабочий диапазон частот аппаратуры госопознавания. Впрочем, хватило бы и того, что ответчики на некоторых «Горынычах» вышли из строя в ходе схватки с конкордианскими истребителями.
Так или иначе, но после двух ошибочных пусков зенитных ракет по своим флуггерам Шубин вышел из себя и потребовал всю лишнюю автоматику отключить на хер, а все наблюдаемые цели с такими‑то параметрами в безусловном порядке считать дружественными.
Так и получилось, что два «дружественных» торпедоносца подкрались к авианосцу почти вплотную.
Дальнейшие события развивались стремительно.
Бабакулов, который патрулировал возле «Трех Святителей», при помощи своего бортового радара засек четыре флуггера и поприветствовал их. С борта двух флуггеров ответили, два других борта промолчали. Это Бабакулова насторожило, он поймал вторую пару в оптический визир и дал максимальное увеличение.
Конкордианские торпедоносцы он опознал почти мгновенно – сказался боевой опыт. Бабакулов поднял тревогу и, не дожидаясь приказаний Шубина, атаковал.
Один «Фраваши» удалось сбить с ходу. Но другой клонский флуггер успел все‑таки выпустить обе торпеды, прежде чем стая бабакуловских «Оводов» разорвала его в клочья.

Торпеды были встречены шквальным огнем. Их удалось повредить, но, увы, не уничтожить – времени у наших зенитчиков было всего ничего.
Первая прошла ниже бронепояса, пробила оба корпуса, левую продольную переборку и взорвалась в кладовых с провизией. То есть, пожалуй, в одном из самых безобидных мест на всем гигантском корабле.
Конечно, тысячами консервных банок ущерб от попадания не ограничился.
Взрывом был также разрушен ряд смежных помещений и большое количество коммуникаций, в том числе вся проводная связь между центральным постом ПКО и зенитными батареями левого борта. Это еще не означало, что корабль утратил возможность вести зенитный огонь половиной всех своих лазерных пушек, но на эффективность этого огня теперь особо рассчитывать не приходилось.
Второе попадание пришлось на генераторный отсек № 2 и оказалось куда опасней.
Во‑первых, часть корабельных сетей осталась без питания. Во‑вторых, ударной волной высадило переборку, за которой находился двигательный отсек. Три из пяти люксогеновых конвертера были выведены из строя. Спасибо еще, что в топливных магистралях сработала блокировка и люксогена пролилось совсем немного.
Корабельным инженерам и командам борьбы за живучесть приходилось констатировать пренеприятнейший факт: «Три Святителя» лишены возможности покинуть поле боя через Х‑матрицу. Даже при закритических режимах работы маршевых двигателей, чтобы гарантировать успешный Х‑переход, требуются 60 процентов мощностей, то есть не менее трех конвертеров. Двух недостаточно.
При помощи двух можно только совершить эффектное самоубийство: раствориться в запредельности навеки.
Чтобы починить хотя бы один конвертер, требовалось для начала восстановить герметичность двигательного отсека (где вследствие причиненных торпедой разрушений царил вакуум) и поднять температуру в нем до приемлемой.
Затем можно было подступиться к ремонту конвертеров. То есть осмотреть изуродованные осколками агрегаты и понять, можно ли из трех неработающих устройств получить одно работающее – при условии, что в номенклатуре имеющихся на борту запчастей нет и не может быть, например, двадцатитонных дьюаров или семитонных компаунд‑экранов.
Ремонтные работы первой очереди – наложение гигантских пластырей на пробоины и восстановление герметичности отсеков – обещали занять часа четыре.
Точно прогнозировать сроки выполнения второй очереди работ – ввод в действие люксогенового конвертера – было невозможно.
Сорок минут, час, десять? А может, ремонт в походно‑боевых условиях вообще невозможен и авианосцу потребуется месяц простоять на ремзаводе в Городе Полковников?
Учитывая обстановку, из этого следовало, что «Три Святителя» оказались в смертельной опасности.
В самом деле: вместо стремительного отхода через Х‑матрицу в зону противокосмической обороны Города Полковников «Трем Святителям» предстояла многочасовая одиссея, ведь нам требовалось держаться на почтительном удалении от авианосных сил противника. Из прямой линии наша планируемая траектория, таким образом, превращалась в гигантскую дугу.
Как поведут себя конкордианцы? Будут ли преследовать? И если да, то какими силами?
А наше командование? Сочтет ли оно возможным выслать нам на помощь хоть один лишний фрегат, хоть тральщик?
Да и есть ли с ним связь, с командованием?

Нас, находящихся на верхней ангарной палубе, взрывы торпед впрямую никак не затронули. Сотрясение корпуса было достаточно сильным, но почти все мы устояли на ногах.
Ни ударной волны, ни осколков. За что спасибо.
Следующая четверть часа была занята бурными словесными излияниями в адрес клонов, эмоциональными вопросами, некомпетентными ответами, воплями «Заправляйте скорее, дети звезды!» и «К бесу перезарядку, взлетаем так!».
С мичманов и рядовых авиатехнического дивизиона семь потов сошло. По приказу Шубина всем наличным истребителям надлежало немедленно взлететь, чтобы прикрыть авианосец от возможного нападения противника. Но не будешь же взлетать без топлива и с расстрелянным боезапасом?!
Кстати, мы с Колькой и Лобановским в предыдущем вылете с клонскими флуггерами так и не повстречались. Поэтому все «Оводы» остались при нас. Нужно было только принять новое вооружение на узлы подвески, освободившиеся из‑под «Мурен».
Так что первыми на боевое дежурство по охране родного авианосца заступили именно мы.
Шубин, на ходу импровизируя, выстраивал и перестраивал наши боевые порядки по мере подъема все новых машин.
Ждать было нельзя. Конкордианцы за нами все‑таки погнались.
Вскоре оперативная обстановка прояснилась. Дела были плохи: у нас на хвосте висят два авианосца, линкор и шесть фрегатов.
Самое обидное: хотя наши штурмовики и торпедоносцы атаковали отчаянно, ударные силы адмирала Шахрави сохранились почти в прежнем составе! Большинство вражеских авианосцев получили повреждения разной степени тяжести, но гарантированно уничтожен только один. Что касается фрегатов и эскадренных тральщиков, то их набили с дюжину. Но эти разменные пешки войны для того и придуманы, чтобы подставляться вместо могучих кораблей первого класса.
Что же касается, например, конкордианских линкоров, то они, мерзавцы, все за исключением двух не имели ни единой царапины!
Вывод: боеспособность конкордианского флота оставалась высокой и недостатка в ударных силах для выполнения главной задачи – высадки десанта в окрестностях Города Полковников – противник не испытывал. Иначе стал бы Шахрави отряжать в погоню за нами девять вымпелов!
С точки зрения адмирала Шахрави отчаянные атаки наших флуггеров поставили всю операцию под угрозу срыва. Не радовал даже эффективный контрудар, нанесенный группе «Буран». И уничтожение «Адмирала Нахимова», и тяжелейшие повреждения «Князя Потемкина Таврического», и представившаяся возможность показательно разнести ненавистный всем конкордианским пехлеванам «Три Святителя» – все это были приметы дорогого выигрыша «по очкам», но отнюдь не триумфальной победы малой кровью. Шахрави рассуждал примерно так:
«Да, невозвратные потери в тяжелых кораблях пока что невелики. Но вот однотипные повреждения авианосцев… Повреждения не смертельные, в другой ситуации – почти безобидные… Очень много попаданий пришлось на дюзы и вспомогательные агрегаты, обеспечивающие разгон кораблей до скорости входа в Х‑матрицу. Случайность ли это?
Судя по многочисленным донесениям, русские и их приспешники, вместо того чтобы массировать ударные флуггеры уставным образом (одно авиакрыло – один тяжелый корабль), распылили свои силы, стремясь зацепить как можно больше авианосцев. В итоге вместо гарантированного уничтожения умеренного количества целей русские предпочли нанести повреждения множеству вымпелов. Причем такие повреждения, которые ограничивают не столько наступательный потенциал, сколько способность к быстрому стратегическому маневру.
В итоге пять наших авианосцев вовсе лишились возможности совершить стратегическое отступление с поля боя, а у значительной части остальных разгонное время увеличилось на порядок…»
Из этого вытекало, что для адмирала Шахрави наступило время выбирать.
Он мог, пока еще не поздно, приказать десантному соединению возвращаться домой, так и не приняв участия в сражении. Пять авианосцев, лишенных возможности войти в Х‑матрицу самостоятельно, можно было попробовать эвакуировать в метрополию при помощи вызванных эскадренных буксиров (эта операция требовала немалого времени, но в принципе была осуществима). Отход остальных сил осуществлялся бы в обычной манере, через Х‑матрицу, хотя это и требовало значительного времени на разгон из‑за пониженной тяги покалеченных авианосцев.
Это было бы решение трезвое, взвешенное и вполне разумное. Решение кабинетного аналитика, а не пехлевана.
Адмирал Шахрави, рьяный пехлеван (возможно, потому и рьяный, что родители его были из демов), кавалер Ордена Золотого Солнца с Мечами и Бриллиантами, принял решение полностью противоположное.
Авианосцы не в состоянии быстро покинуть поле боя? И не надо. Авианосцы еще могут сражаться и должны сражаться! Теперь, когда три ударные группы врага одна за другой трусливо покинули поле боя, тяжелые корабли спокойно завершат расчистку и изоляцию зон высадки десанта.
Десант высадится согласно первоначальному плану и овладеет Городом Полковников. Космодромы, подземные резервуары с люксогеном, ремонтные заводы – все это окажется в руках конкордианского флота…
С передовых оперативных баз «Вара‑11» и «Вара‑12» на орбиту захваченной планеты прибудет «летающий тыл» флота – люксогеновые танкеры, суда снабжения, эскадренные буксиры. И прямо здесь, в Городе Полковников, где еще совсем недавно русские чувствовали себя так же вольготно, как в родной Сибири, будут отремонтированы двигательные установки поврежденных авианосцев.

«По крайней мере именно так адмирал Шахрави впоследствии объяснял свое решение, – пишет Дегтярев. – Однако я считаю, что не стремление к победе любой ценой было главным в ту минуту для кавалера Ордена Золотого Солнца с Мечами и Бриллиантами (единственного во всей Великой Конкордии). Пусть вам, дорогой читатель, мое предположение покажется излишне романтичным, но я и по сей день уверен, что всю большую стратегию заслоняло для адмирала Шахрави в ту минуту одно‑единственное обстоятельство: гвардейский авианосец «Три Святителя» уходил прочь на внушительной скорости, но не спешил скрыться в Х‑матрице по примеру своих собратьев.
Это означало, что русский авианосец не в состоянии войти в Х‑матрицу, а значит – его можно догнать и добить.
Тот самый русский авианосец, флуггеры которого в конце января внезапной атакой уничтожили на рейде Фелиции «Атур‑Гушнасп». Это был головной корабль в серии новейших авианосцев конкордианского флота, прозванных «белыми слонами» за вызывающую, демаскирующую окраску, которую они не сменили и после начала войны. Служба на нем считалась особенно почетной, и многие высокопоставленные пехлеваны Конкордии стремились к тому, чтобы их младшие родственники получили назначение на «Атур‑Гушнасп».
В результате январской атаки «Атур‑Гушнасп» испарился в протуберанцах люксогенового взрыва. Спасенных не было.
У командира флагманского линкора «Кавад» на «Атур‑Гушнаспе» служила племянница. У начальника штаба Шахрави – брат.
Сам адмирал потерял на борту «белого слона» своего старшего сына.
И тут такой подарок судьбы: коварный авианосец‑убийца со слабым прикрытием, без ударных флуггеров! В погоню за ним не жалко отрядить самые быстроходные корабли и эскадрильи под командованием лучших асов.
По моему мнению, этот приказ – догнать и уничтожить «Три Святителя» – и был той ниточкой, с помощью которой разматывался весь клубок последующих директив адмирала Шахрави.
Чтобы справиться с гвардейским авианосцем, требовалось время. Ударные силы группы флотов «Гайомарт» не могли провести это время в бездействии под огнем уцелевших орбитальных стационеров, крепостей и тяжелых ракетных дивизионов Города Полковников. Выйти из‑под обстрела Шахрави считал ниже своего достоинства.
Значит, надо было повторить массированный налет, ввести линкоры в ближний бой, додавить русскую ПКО и высаживать десант. То есть бороться за победу – кровавую, но победу.»

Вот так.
Если бы мы знали, что результаты атак «Шторма» и «Бурана» в целом удовлетворили главкома Пантелеева и сражение развивается согласно первоначальному плану…
Если бы мы ведали, что «Три Святителя» видятся адмиралу Шахрави врагом номер один…
Мы бы гордились, наверное.
Но из кабины «Дюрандаля», охраняющего раненый авианосец, все рисовалось в мрачных красках. Правда, неожиданное появление «Рюдзё», собравшего в прежнем районе боевого патрулирования «Асмодеи» вместе с истребителями прикрытия и направленного на помощь «Трем Святителям», немного подняло настроение. И все равно готовились мы к самому худшему.
Клонская эскадра уверенно догоняет нас на скрещивающемся курсе.
Одна за другой стартуют с катапульт их истребительные эскадрильи.
Идут на нас, выстраиваясь многоэтажным строем фронта.
Они понимают, что у нас много «Дюрандалей», и хотят навязать нам ракетную дуэль на больших дистанциях. Это нейтрализует наше превосходство в защите от лазерных пушек.
Эх, будь у нас побольше «Хагенов», а главное – дальнобойных ракет для них!
Бердник командует:
– Всем «Дюрандалям» атаковать правый фланг противника по схеме «вертикальный конвейер»!
Это хорошая схема. Мы должны поднырнуть под клонские флуггеры и атаковать колонной под прямым углом к плоскости их движения.
А чтобы этот маневр удался, надо что? Правильно, выпустить фантомы, размещенные на тех узлах подвески, которые в прошлом вылете были заняты «Муренами».
Конкордианские истребители дают первый ракетный залп. Мы им тоже отвечаем – чтобы они не расслаблялись. Хотя для наших «Оводов» дистанция великовата: подлетное время до цели превышает критический максимум, там в ракете все успеет вымерзнуть к чертовой бабушке. Система наведения обнаружит, что боевая часть вот‑вот откинет копыта из‑за потери нормативных физических свойств, после чего сработает самоликвидатор.
А все равно: пусть клоны зафиксируют пуски, пусть понервничают…
Мы тоже нервничаем. Фантомов у нас по две пары. Одну выпустим сейчас – авось обманем клонские ракеты, а может, и пилотов. Не получится – придется тратить вторую пару.
А потом? Потом останутся только относительно примитивные ловушки и средства электронного противодействия. Начнется то, без чего война не война.
Выпускаю фантом.
Две толстые трубы плавно отделяются от пилонов. Быстро находят друг друга. Деликатным маневром сближаются, с филигранной точностью стыкуются при помощи длинных тонких штанг. Затем начинают распаковываться. Раскладываются гармошки ложных плоскостей с радиоотражателями, подымается киль, включается имитатор радара. Из двух половинок формируется «бронеколпак кабины».
В общем, получается вполне убедительный флуггер. Благодаря телескопическим штангам и раскрытым плоскостям он даже по геометрическим габаритам близок к настоящему истребителю, а уж по характеру отраженного сигнала – почти неотличим.
Еще немного поработав крошечными дюзами, фантом уходит вперед, навстречу вражеским ракетам и флуггерам. Во фронтальной проекции при наблюдении с большого расстояния мы находимся в одной и той же точке, так что фантомы затеняют нас от радаров противника.
Так бы и всю войну, эх…
Теперь мы должны начинать маневр по подныриванию под вражеский строй.
Идем, значит, вниз. Для чистого выхода в атаку нам требуется некоторый запас дальности.
Тем временем ракеты, выпущенные клонами, превращают часть наших фантомов в решето. Не довольствуясь достигнутым, они повторяют ракетный залп. Ну‑ну.
Примерно в течение минуты мы удаляемся от оси движения клонских истребителей.
Они уже разгадали наш маневр или по‑прежнему путаются в фантомах?
Как намерены противодействовать?
Ответ дает Бердник:
– Нижний эшелон аспидов переориентируется для отражения атаки!
Мы тем временем тоже включаем маневровые двигатели. Но в отличие от клонов меняем не только ориентацию флуггеров в пространстве, но и вектор движения.
За мгновение до поворота мы успеваем выпустить оставшиеся фантомы. Сейчас даже несколько секунд замешательства в стане противника могут решить судьбу нашей лихой и страшной атаки.
Сразу после поворота – «тяга двести»!
Девятикратная перегрузка…
Бортовой радар уверенно ведет три десятка клонских «Абзу»…
Парсеры наших машин в бешеном темпе обмениваются информацией, оптимизируя классическую задачу «стая против стаи», чтобы посподручней распределить цели между отдельными машинами. В самый пиковый момент шквальные помехи, выплеснувшиеся с борта невидимого флуггера информационной борьбы, отсекают мой «Дюрандаль» от соседей.
Пора стрелять, пока радар еще что‑то различает. А то ведь аспиды один за другим начинают срываться с захвата, того гляди стрелять придется вслепую. Так тоже можно – ракеты, даст бог, в инерционном режиме доберутся до клонских боевых порядков, и головки самонаведения кого‑нибудь да сцапают. И все же несолидно это, нехорошо…
Один за другим выпускаю двенадцать «Оводов».
Вот чем эти ракеты хороши – так тем, что они махонькие. По военно‑космическим меркам, конечно. В подобные габариты клонские конструкторы так и не сумели вписать ни один управляемый космический боеприпас.
А наши харьковские оружейники – сумели. Благодаря этому в ближнем бою мы ракет можем не жалеть. Ведь каждый блок «Оводов» – это, по сути, сверхмощная твердотельная пушка, снаряженная двумя дюжинами самонаводящихся реактивных снарядов. А «Абзу» в перегрузе берет восемь ракет средней дальности максимум.
«Вот вам и арифметика», – как говаривал Федюнин.
Клоны тоже отвечают слаженным залпом.
Эфир на несколько секунд проясняется – кажется, вражеский постановщик помех запаздывает с перенацеливанием антенн.
– …не жалеть! – прорывается голос Бердника. – Второго захода не дадут! Атакуйте верхние эшелоны немедленно, пока они в зоне пораже…
В самом деле, чего уж тут? Конечно, нам бы еще хорошо пощипать их торпедоносцы, ведь – не забываем – «Абзу» не главная цель, они лишь расчищают дорогу для своих ударных эскадрилий…
Но с другой‑то стороны: а пушки на что? Мы, со своим защитным полем, можем мощной лазерной артиллерии «Фраваши» не бояться.
Я выпускаю оставшиеся «Оводы» двумя щедрыми залпами.
Мои радары снова слепнут.
Справа и слева по курсу вспышки – взрываются ракеты, выпущенные клонами. Скольких же ребят не досчитаемся после этого вылета?..
Да, что‑то не заладилось у клонов с помехами… Бортовая электроника возвращается к нормальной работе и заваливает меня свежей информацией.
Первое: все «Дюрандали» пока что в работе! Клоны позорно растратили на нас уже треть боекомплекта – и все без толку.
Второе: армада клонских истребителей прошла достаточно далеко вперед, и мы теперь находимся не столько «снизу» по отношению к ним, сколько сзади.
Третье: если только наблюдаемые «радиопятна» на расчетных траекториях противника суть дефрагментированные взрывами флуггеры, наши «Оводы» распылили одиннадцать клонских машин!
Итоговые потери врага могут быть еще выше, ведь не всякий уничтоженный флуггер обязательно разваливается на куски. Флуггер может продолжать полет в прежнем направлении и с прежней скоростью. Но внутри кабины персональный Страшный Суд уже свершился: тело пилота нашпиговано железом, зрачки превратились в ледышки, сверкает‑кружится пылью последний выдох…
И Бердник по‑прежнему с нами!
– «Дюрандали», прошу отчет. Боекомплект, исправность пушек, остаток топлива, чистота приема целеуказания.
И это правильно. Отца‑командира совершенно не интересует сейчас мнение пилотов – кто и сколько завалил «Абзу». А вот можно ли еще выжать в этом вылете тактическую выгоду из «Дюрандалей» – вопрос действительно насущный.
Ударные эскадрильи клонов уже недалеко, их можно перехватить. Но для этого требуется как минимум чистое целеуказание: никто ведь пока не сказал, что торпедоносцы идут тем же маршрутом, что и истребители.
Пять‑семь тысяч километров отклонения – и мы уже с ними разминулись. И учитывая, что мы достаточно далеко отлетели от дома, а топлива в обрез, блистательная наша победа над «Абзу» может закончиться трагедией: все «Дюрандали» пройдут точку невозврата и, не встретив торпедоносцы, украсят списки боевых потерь, навсегда исчезнувших в открытом космосе.
По итогам опроса четыре «Дюрандаля» оказались непригодны для продолжения боя. Бердник приказал им немедленно возвращаться, причем не на «Три Святителя», а на «Рюдзё».
Еще один пилот не отозвался. Приходилось признать, что в лучшем случае у него неполадки со связью. А при реалистическом взгляде на вещи это и есть наша первая боевая потеря.
Затем мы получили целеуказание. Очень вовремя, потому что каналы «борт – авиакрыло» и «борт – дом» вслед за этим как ножом отрезало.

Я видел его! Видел невооруженным глазом!
Тучный самец валькирии, широко раскинувший толстые крылья с желтыми полосами на законцовках консолей… Он быстро вращался вокруг главной оси – после взрыва замкнуло цепь управления, и правая дюза продольной ориентации теперь всласть вырабатывала топливо.
Головы у самца не было. Там, где располагались совсем недавно пилот и оператор, торчали закрученные штопором сколы обшивки.
Есть на гражданке отдельные грамотеи, которые по сей день свято уверены, что лазерная пушка «режет» цель на куски. Это не просто глупость! Это царь‑глупость или, как сказали бы клоны, Мать Всех Глупостей.
Лазер вовсе не резак. Лазер – это с функциональной точки зрения устройство для передачи большой энергии на огромное расстояние. Причем для передачи – точечной. А что будет, если сообщить молекулам в небольшом объеме вещества много‑много лишней энергии?
Правильно. Будет взрывное испарение. И еще – мощная деформационная волна, которая пойдет от разогревшегося, но не испарившегося вещества к холодным участкам. То есть лазер не «режет» цель, а делает в ней воронку, каверну или сквозную дырку, а также порождает трещины, сколы и вторичные взрывы.
Атакованному мной «Фраваши» хватило нескольких попаданий в область кабины экипажа, после чего носовая часть взорвалась. Кислородные баллоны, вероятно…
Я прошел над своей беспомощной жертвой, быстро отыскал следующую и нажал на спуск…
В эфире бушевала вакханалия восторгов.
– Рванул, как сверхновая!
– Еще один готов!
– Ты видел, Герасим?! Нет, ты видел?!
– Дожимай его, «Котенок», дожимай!
– Хоть стреляй, соколик, хоть в носу ковыряйся, все равно мы тебя поджарим…
Это была сказка. Такое показывают в синематографе. Описывают в романах. Но уже в учебники подобные примеры не попадают – как крайне нетипичные.
Да и кто поверит, что горстка истребителей в сложнейшей тактической обстановке зашла в хвост целому стаду торпедоносцев и, установив телевизионный контакт, смогла их беспрепятственно расстреливать?! Как можно на таких примерах учить кадетов, если только не ради распространения шапкозакидательских настроений?!
Они, конечно, отстреливались. Хвостовые точки как начинали лупить еще издалека, по данным радиоприцелов, так и не могли успокоиться, если только их не приводили к молчанию метким лазерным залпом.
Впрочем, хвостовые стрелки были для нас целями третьестепенными. Тревожное полыхание рассеивающихся в защитном поле лазерных лучей нервировало новичков, но не причиняло ни малейшего вреда нашим «Дюрандалям». Гениальный парень этот шведский конструктор, ничего не скажешь…
Если мы выходили на торпедоносец с превышением – целились в пилота. Если атаку приходилось выполнять из нижней полусферы, наибольший интерес представляли торпеды на внешней подвеске. Даже если их не удавалось подорвать немедленно, мы не грустили: поврежденная торпеда при попытке запуска либо не активируется вообще, либо взрывается вместе с флуггером.

Сказка продолжалась четыре минуты. Мы как следует проредили ударную группу, но тут на выручку своим подоспели истребители.
– В бой не ввязываться, уходить! – закричал Бабакулов. Кроме него, приказывать было некому, потому что после потери связи с Бердником наша группа «Дюрандалей» действовала совершенно автономно.
– Саша, ты меня видишь? – спокойно спросил Колька. – Я сейчас от тебя спереди справа. Я под обстрелом двух… нет, трех «Фраваши».
Да, нечто малиновое впереди действительно мерцало.
– Вроде бы.
– Ну отлично. А я вижу тебя на заднем обзоре. Ты мне можешь пообещать одну вещь?
Это мне совсем не понравилось: пора рвать когти, а Самохвальский заводит болтовню!
– Ну, могу.
– Тогда обещай, что не станешь делать глупостей после того, что от меня услышишь.
– Колька! Да что там у тебя?!
Я непроизвольно дал тягу, чтобы подойти к его «Дюрандалю» поближе. В меня тут же влупили из лазерной пушки, но я даже бровью не повел.
– У меня все хорошо. Просто домой ты сейчас полетишь сам. И сделаешь все, чтобы долететь. Я не стал говорить Берднику… Меня «Абзу» подстрелили немного… Топливная система барахлит. Горючка еще вроде есть, но совсем уже не подается. Так что пора прощаться.
– Куда прощаться?! А ну стой на месте, никуда не уходи! Я тебя сейчас сниму! Это же «Дюрандаль», тут места полно! Перейдешь ко мне на борт – и никакой трагедии!
– Да какая уж тут трагедия. – По голосу я слышал, что Колька улыбнулся.
– Ну вот и отлично. Я тебя уже вижу! Давай на всякий случай все двигатели в ноль и жди меня. Стыковаться не будем. Я притираюсь кессоном метра на полтора‑два к кабине, а ты уж как‑нибудь допрыгнешь, только аккуратно толкайся…
– Не годится, Саша. Придется выключить защитное поле, и нас обоих срежут. Вариантов никаких.
– Да что значит никаких?!
– Ты мне обещал? Обещал. И вот я тебя прошу: немедленно скажи мне «прощай» и выполняй приказ Бабакулова.
– Да пошел ты… Сейчас все получится.
Я был уже совсем близко и видел его «Дюрандаль» во всех подробностях.
И впрямь несколько пробоин в центроплане имели место.
Эх, Колька‑Колька, ну ты ведь уже и так со Звездой! Зачем ты еще и сюда полез?! Ушел бы вместе с другими отосланными машинами – кто б тебе слово поперек сказал? И пусть топливные дозаторы дохнут – по инерции дотащился бы до «Рюдзё», а там уже, в ближней зоне, спасли бы тебя как‑нибудь…
– Прощай, Саша.
Я не сразу сообразил, что Коля отключил защитное поле. Сравнительно небольшие объекты защитой почти не искажаются, а потому, включена она у «Дюрандаля» или нет, визуально различить нелегко.
В следующую секунду клонский хвостовой стрелок, выполняющий свою работу с завидным упрямством обреченного, в очередной раз нажал на спуск. Пара невидимых лучей впилась в «лопату» – добавочную аэродинамическую плоскость в носовой части «Дюрандаля».
Веером брызнули раскаленные добела светящиеся куски.
Подобное попадание представляло опасность только при атмосферном полете. Пилотская кабина осталась на месте, а значит, Колька жив!
– «Лепаж», «Котенок», что там у вас?! Повторяю: уходим, быстро уходим! Как слышите?
– Колька, мерзавец! Немедленно включи защитное поле! Я тебя умоляю!
– Саша, ну пожалуйста! Я задолбался с тобой прощаться! Мне вовсе не нужно, чтобы…
Следующее попадание было последним.
Истребитель развалился у меня на глазах, но связь каким‑то чудом еще проработала несколько секунд.
Плотоядное чавканье лопающихся титанировых конструкций.
Самохвальский пробормотал: «Да когда же?..»
Потом что‑то щелкнуло.
Позже я понял, что это Колька поднял забрало своего скафандра.

Конец второй книги

Узнать больше о творчестве писателя можно на его сайте http://www.zorich.ru 
Обсуждение книг Александра Зорича идет на литературном форуме: http://www.zorich.ru/forum